Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Дворец


С Яковом Фёдоровичем Семёновым я познакомился задолго до того, как увидел его лично. Говорится: «По делам их узнаёшь их». В конце 1979 года я приехал в Кабул. И первое, что я увидел, — это Тадж-бек, дворец, в котором обитал президент Афганистана Амин. Расположенный на окраине города, на рыжих безлесных холмах, издали дворец казался янтарным, парящим в небесах. Но когда я приблизился к нему, увидел, что в окнах разбиты стёкла, из некоторых окон тянутся вверх чёрные языки копоти. Этот дворец за несколько дней до моего прибытия штурмовала группа спецназа КГБ «Зенит». Она совершила вторжение во дворец, прошла сквозь огонь и воду, ликвидировала охрану, достигла верхнего этажа, где жил Амин, и расстреляла его. Так начиналась Афганская война.

Перед входом во дворец стоял «мерседес» — личная машина Амина. Она вся была исстреляна пулями, в ней не было живого места, и только дверца уцелела. Я потянул за дверцу, растворил её, а потом отпустил. Она легко вернулась на место и тихо чмокнула. Этот звук напоминал звук поцелуя. Этот поцелуй превратился для меня в кровавое месиво, которое покрывало ступени дворца. На ступенях валялись кольца от гранат, окровавленные бинты, обронённые во время атаки автоматные рожки. Было видно, как атака перемещалась с первого этажа на второй и выше.

На самом верхнем этаже находился деревянный резной золочёный бар, и в этом баре на резьбе мне показали следы автоматной очереди. Эту автоматную очередь выпустил командир группы «Зенит» Яков Семёнов, уничтожив этой очередью Амина. И Яков Семёнов по рации передал в штаб, который руководил штурмом, сигнал: «Главному конец». Это означало, что Амин уничтожен.

Уже потом, в Москве, когда Яков Фёдорович был у меня в гостях, и мы сидели за рюмкой, он неторопливо рассказывал о всей сложности этой операции, которая мучительно готовилась, несколько раз откладывалась. Незримо велась разведка, исследовались огневые точки, расположение охраны, и, наконец, мобильные группы «Зенита» на нескольких боевых машинах пехоты по серпантину поднялись к дворцу и начали штурм. А сверху, с холмов, била по дворцу зенитная установка «Шилка», уничтожая огневые точки у окон.

Яков Семёнов стал человеком-легендой, одним из первых, кто открыл в Афганистане огонь, и с этими автоматными очередями началась грозная, до сих пор неведомая, оболганная и малоизученная Афганская война.

Мы встречались с Яковом Семёновым не однажды: и в Москве, и ещё раз в Кабуле, на вершине горы, где стояла телевизионная башня и размещалась группа спецназа. Он был героем нескольких моих книг. Роман «Дворец» посвящён ему, Якову Семёнову.

Получив свои раны и свои награды, Яша оставил службу в КГБ и уехал в Карелию, откуда он родом. Когда я двигался по окровавленным лестницам дворца, мне казалось, что туда врываются великаны, сокрушая всё на своём пути. Но когда я увидел Яшу, этого невысокого, очаровательного, с застенчивой улыбкой карела, я был поражён его несоответствию придуманному мной образу.

Яков Фёдорович стал директором Национального парка Карелии, природного заповедника. После кровавых жестоких лет, проведённых в войне, с оружием, ему досталась восхитительная, любимая им карельская природа: леса, студёные реки, озёра, медведи, прилетающие летом лебеди. Это было ему наградой: после войны окунуться в волшебный и божественный мир природы.

Я благодарен ему бесконечно за то, что он устроил мне великий праздник: пригласил в свою родную Карелию, сел за руль внедорожника и повёз меня в далёкие леса, в деревню Вохтозеро, где я когда-то работал лесником, и где прошли наши первые месяцы с женой, которая приехала ко мне из Москвы. То были восхитительные дни: синие озёра, негасимые зори, летящая над озёрами гагара, роняющая в воду одинокую каплю, и эта капля расходилась множеством медленных, тягучих серебряных кругов. Это было место, где я был по-настоящему счастлив. И вот теперь, через много лет, он привёз меня в эти драгоценные места.

Мы сидели около избы, в которой я когда-то жил, за маленьким столиком, стоящим на берегу озера. Вышла хозяйка, сестра той хозяйки, что принимала тогда нас с женой. Мы вытащили бутылку водки, поминали всех усопших: поминали тех, кто погиб во время штурма, поминали тех, кто ушёл из этой избы. Я смотрел на Яшу, на его тихое, умиротворённое лицо с обожающими глазами и думал, что Господь дал ему жизненную долю, которая не даётся обычному человеку. Дал страшную, кровавую войну, подарил восхитительную, божественную природу... А потом, когда Яша оставил заповедник, он стал одним из высоких руководителей космического учреждения — Научно-производственного объединения имени Лавочкина, которое занималось построением спутников. Водил меня по цеху, где создавался очередной спутник. А рядом стояли похожие на космических насекомых фантастические существа с раскрытыми перепончатыми крыльями, с длинными усами, со множеством тонких ножек. Этот спутник, предназначенный для полёта, был почти готов. Рабочие завершали на нём последние монтажные операции, и Яков касался спутника так бережно, как будто это была живая бабочка, и что-то отправлял с этим спутником в дальний космос, ожидая ответа. Быть может, ответ, который он ожидал, был о бессмертии, был о любви и красоте, был о вечной природе, где нет насилий, нет войн и не нужно штурмовать дворцы, а все дворцы — это прекрасные чертоги, где живут счастливые и добрые люди.

Он ушёл тихо, почти незаметно для публики. О его кончине не было телевизионных программ, хотя он был для Родины важнее и значительнее, чем любые актёры, любые режиссёры, поминовению которых посвящают передачи. Он был опорой, на которой зиждется государство, тем народным человеком, что, выйдя из народа, продолжает служить своему народу, не порывая с ним связи ни на секунду.

Помню, как мы попали с ним в чудесный карельский лес. Там росла высокая берёза, и на этой берёзе были особые наросты, которые в народе называются чагами. Мы отломали эти целебные чаги, принесли в избу и сделали из них отвар. А потом, развеселившись, стали друг друга называть чагами. Он был «Чага-1», а я был «Чага-2». И, когда мы переговаривались по телефону, он начинал свой звонок так: «Я — Чага-1, я — Чага-1. Чага-2, как слышите меня? Приём». И я отвечал ему тем же самым.

Однажды на встрече нашего Изборского клуба я познакомил Яшу Семёнова с Джульетто Кьезой, итальянским мыслителем, философом и политиком. Они долго сидели, а потом не могли встать, потому что были весьма пьяны, и, обнявшись, покинули помещение клуба. Яша долго не давал о себе знать, и мне казалось, что он улетел с Кьезой в Рим.

Теперь его нет со мной, и мне его не хватает. Я помню, как мы сидели с ним на берегу стремительной, чистой лесной реки: то голубой, то розовой, то серебряной. Из воды выступал крупный валун. Река постоянно его лизала: то накрывала с головой, то обнажала его розовую вершину. Мы смотрели на эту реку, и каждый думал о своём. Эта река жизни несла мимо нас все наши прожитые годы. Она была той рекой, у которой нет ни устья, ни истока, была рекой времени, и по ней текут все человеческие жизни.

Дорогой Яша, как хочу тебя увидеть, увидеть твою улыбку, пожать твою мужественную руку. Знай: мне тебя не хватает.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №35, 2 сентября 2020 года

Мечтатель


Есть архитекторы, которые проектируют маленькие, уютные, изящные квартиры. Есть архитекторы, которые проектируют дома. Есть архитекторы, которые проектируют города — архитекторы-градостроители. А есть архитекторы, которые проектируют целые цивилизации. Таким архитекторам-футурологом, который проектирует цивилизацию, был Константин Павлович Пчельников, мой друг, духовный наставник, которому я обязан не только познаниями в архитектуре, природе и технике, но особым синтетическим взглядом, в котором усматривается божественная справедливость, соединяющая человека с человеком, человека с государством, государство с обществом, машину с природой, небесные созвездия с земными соцветиями.

Константин Павлович Пчельников, Костя, нёс в себе дух Леонардо да Винчи, дух Ренессанса, в котором всё сущее: рукотворное или сотворённое Господом Богом, собиралось в единый гармонический, вечно живой и творящий мир. Мы познакомились с ним, когда я был молодым человеком, работал лесником и жил в деревне, в избе у моей хозяюшки тёти Поли. Пчельников приехал ко мне поздно вечером, когда на улице был лютый мороз, потрескивал наш старый тесовый забор. Тётя Поля, боясь за своих кур, у которых во время сильных морозов могли отморозиться и отпасть гребни, уносила их из сарая с насеста в избу и помещала в подпол. Костя Пчельников, едва скинув с себя заиндевелый полушубок, полез в крестьянское подполье и принимал из рук тёти Поли петуха. И я помню, как он протянул руки, а сверху в эти руки садился огромный, огненный, с алым гребем петух, сверкая круглым меленьким оком.

Ночью, когда мы вели с Пчельниковым наш первый разговор, из подпола время от времени кричал петух, и нам казалось, что в центре Земли находится петух, и именно этот вещий петух пребывающий в центре Земли, управляет всеми земными процессами, человеческими судьбами, и его таинственный крик отсчитывает времена людским жизням и царствам.

Пчельников изучал расселение в Советском Союзе, когда население из маленьких городков и деревень стало стекаться в большие цивилизационные центры, образуя колоссальные городские агломерации. Это соединение огромного количества людей, огромного количества интеллектов позволяло совершать открытия, плодило идеи, совершенствовало и усложняло человеческое сообщество. Но для существования этого сообщества необходимы были ресурсы, необходимы были газ, нефть золото, металлы. Все эти ценности находились на далёкой периферии, очень часто — во льдах, в тундре, в тайге, в песках, вдалеке от грандиозных городских агломераций.

Пчельниковские города будущего представляли собой гигантские, устремлённые в небо несущие стержни, которые точечно касались земли и не расплывались, как блин, а оставляли под собой живую природу: посевы, заповедники, нерестилища, места обитания животных. Города стремились ввысь, уходили в небеса. На этих стержнях, как соцветия, крепились жилые ячейки, словно семена одуванчика на стебле. Эти ячейки, эти летучие семена время от времени срывались со стальных стержней и летели то в заполярную тундру, где необходимо было освоить очередное месторождение нефти, то в раскалённые пески, где были открыты урановые месторождения. Там из этих ячеек складывались вахтовые посёлки со всеми удобствами: небольшие, компактные, оснащённые современным оборудованием. Работы завершались, месторождение осваивалось, и эти ячейки возвращались обратно, на места, которые они покинули, и опять усаживались на огромные несущие стальные конструкции.

Эти города будущего, нарисованные на планшетах, напоминали фантастические цветы. И именно с этими проектами тогда Советский Союз выступил на всемирной выставке в Осаке 1970 года, демонстрируя миру, быть может, в последний раз, футурологический характер советской цивилизации, её космичность, её беспредельную мечтательность. Таким мечтателем был Константин Павлович Пчельников.

Мы дружили с ним многие годы, вплоть до его кончины. И эта дружба была совместной работой. Мы вместе путешествовали, познавали. Я писал мои повести и рассказы, а он совершенствовал свою футурологическую концепцию. На сухогрузах и танкерах мы проплыли по Оби от Томска вплоть до самого океана. Мы видели, как строится Сургут, как с сухогрузов на берег выгружаются целые городские кварталы — сначала в виде вагончиков, которые ставятся на берегу, где располагаются, как попало, в невероятном хаосе. Среди этого хаоса двигаются могучие, крепкие, предприимчивые, азартные, яростные люди. Чтобы перейти из вагончика в вагончик, приходилось в резиновых сапогах погружаться почти по колено в грязь. И из этого хаоса, в конце концов, родился сегодняшний современный Сургут — великолепный, красивый город, продуваемый душистыми ветром, летящим с Оби. И эта современная, грохочущая, лязгающая гусеницами, ревущая буровыми установками цивилизация соседствовала с туземной — древней, тихой, архаической. Мы высаживались ночью, во время негасимой северной зари на берег, где стояли чумы хантов, крытые берестой. На длинных шнурах вялилась выловленная накануне рыба. И не видно было ни одного человека, потому что утомлённые трудовым днём ханты спали, и лишь из некоторых чумов слышалось покашливание. Мы шли осторожно, чтобы не потревожить сон рыбаков, чтобы не потревожить сон древней, укоренившейся на этих берегах жизни. Но эту жизнь тревожили моторы, ревущие самолёты, грохочущие катера, лязгающие бульдозеры.

Мы доплыли до Тазовской губы, до Мангазеи — до тех мест, где русское сознание искало заповедное Беловодье, заповедный русский рай, где кончаются земные тревоги, напасти, беды и открывается для человека жизнь вечная, прекрасная и благодатная. Мы попали в этот рай. Он был явлен нам огромными серебряными цистернами, что, как пузыри, поднимались с земли вертолётами, которые несли оборудование к буровым установкам. Был явлен непрерывным рабочим людом, прибывавшим с Большой земли сюда и строившим здесь великие месторождения, которые потом стали именоваться Уренгоем.

Вот мы направляемся с Пчельниковым на авиационный завод, где создаются сверхсовременные боевые самолёты. Пчельников объясняет мне, что эстетика этих самолётов созвучна эстетике цветка, или морской раковины, или отшлифованного боевого топора древнего человека. Вот мы едем с ним слушать вятские хоры. Проезжая мимо одного из посёлков, видим церковь, обречённую на разрушение и сожжение, почти из огня выхватываем удивительные домотканые холщёвые, шитые алыми крестами марийские полотенца, и одно из них до сих пор украшает мою домашнюю коллекцию. Вот мы с ним ловим бабочек на опушках московских лесов. Это он, привезя из Африки фантастических для нашего русского взгляда бабочек и жуков, пристрастил меня к этой удивительной охоте, которая была не менее страстной, увлекательной и опасной, чем охота на волков или медведей. Вот ночью мы выходим к заиндевелому озеру, стоим при полной Луне, поднимаем осколки льда и сквозь эти ледяные прозрачные осколки, как сквозь линзы, рассматриваем Луну, и Луна, вмороженная в эти ледяные пластины, кажется нам фантастической и сказочной, занимающей всё небо.

Или мы сидим в моей избе по разные стороны от горячо натопленной печки. Я пишу мои рассказы, а он по ту сторону вычерчивает свои графики, пишет свои формулы, совершенствует свои бесподобные города будущего. Он знал, как проектируются обычные города: он спроектировал Кремлёвский театр, его приглашали правительства африканских стран, и там, в африканских саваннах, он строил удивительные административные здания, стадионы, театры и культурные центры. Но он не довольствовался этим — он стремился в мироздание, ему хотелось космоса, и он рождал свои космические города.

Когда с ним случилось личное несчастье, я пришёл к нему на помощь, я делил с ним его беду. Своей жизнью, своим мышлением, своей любовью к нему я затыкал пробоину от удара, который ему нанесли, делал всё, чтобы его не затопила пучина. Об этом я написал роман "Вечный город".

Пчельников погиб на кольцевой дороге от удара автомобиля — удара, что послала ему та самая цивилизация, которую он хотел одухотворить — одухотворить машину, сделать её человекоподобной, сделать её богоподобной. Не успел. Свирепая, неодухотворённая машина убила его. Мне его не хватает. Сейчас мне не с кем поделиться моими прозрениями, которые многим кажутся фантастическими. Для него они были понятны и ложились в картину сконструированного им мира.

Сегодня, когда прошло столько лет, и Пчельникова нет со мной, я повсюду вокруг себя вижу знаки его пребывания. Я смотрю на свою коллекцию бабочек, на африканские лунные сатурнии — и помню, что в его коллекции были такие же африканские бабочки. Я смотрю на изящную, выточенную на современных станках лопатку турбины для истребителя пятого поколения — и помню наше посещение авиационного завода, как бережно и нежно касался Пчельников кромки самолётного крыла. Я вижу рисунки на листке, исписанном его быстрым нервным почерком, и вспоминаю, как мы сидели у горячей печи, и красные язычки огня бегали по венцам крестьянской избы.

Идеи Пчельникова медленно, неохотно осуществляются. Я видел, как они осуществляются на Ямале — там, где запускается грандиозный завод по сжижению газа. Видел, как его идеи воплощаются в мышлении волонтёров, сажающих леса, исповедующих не просто экологическую этику, а благоговение перед жизнью. Это благоговение перед жизнью, это религиозное отношение к мирозданию нёс в себе Константин Павлович Пчельников, мой драгоценный, незабвенный друг.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №29, 22 июля 2020 года

Глебыч — портье

невзоровские бреды


Александр Глебович Невзоров работал портье в гостинице «Гельвеция» и делал самые разные открытия. Так, например, он сделал открытие, что если поместить вместе кобеля и суку, то через некоторое время сука начинает щениться. Ещё он сделал открытие, что муравьи только с виду кажутся коллективистскими существами, а на деле они большие индивидуалисты и предпочитают жить в одиночестве. И доказывал это тем, что брал муравья, помещал в стеклянную банку, и тот мог очень долго существовать в одиночестве. Ещё он совершил открытие, что в каждом веществе есть частицы, и если частицы выделить, собрать в пучок и направить на саранчу, то саранча перестаёт есть стебли.

А надо сказать, что в гостинице «Гельвеция» собирались воры в законе и авторитеты. Там были Япончик, Тайванчик, Астраханчик, Казанчик и Рязанчик. Все они выходили на тёмные дела, а некоторые были мокрушники. Заправилой среди них был Александр Глебович Невзоров. Потому что он только с виду был портье, а на деле он был доном Корлеоне.

У него была хорошая жена, из хорошей семьи. Её звали Ольга Журавлёва. Она очень осуждала Александра Глебыча за его уголовные связи. У них был сын — маленький смышлёный мальчик, его звали Виталий Дымарский. Мать хотела, чтобы Виталий поехал в Голливуд и стал большим артистом, получил «Оскара». Но отец, которым был портье Невзоров, он же дон Корлеоне, хотел приучить того к воровским делам и передать ему по наследству своё дело.

Ольга Журавлёва и Александр Глебович Невзоров на этой почве часто ссорились. И Александр Глебович Невзоров однажды придушил Ольгу Журавлёву, но не до конца, а только наполовину. И она ожила. Тогда он решил утопить её в канале Грибоедова. Но это тоже не удалось: Ольга Журавлёва выплыла. Тогда он решил посадить Ольгу Журавлёву в заросли. Ольга Журавлёва залезла в заросли и там одичала. Александр Глебович Невзоров сделал из неё уголовницу по кличке «Олька-золотая ручка». А сынишка, Виталий Дымарский, вырос и тоже научился воровскому делу. В блатном мире у него была кличка «Виталька-твёрдое яйцо».

И они решились втроём брать банк, потому что у них был сговор. Банк этот принадлежал Грефу. А Грефом занимался Бесогон: и все ждали, выйдет из Грефа бес или не выйдет. Бес из Грефа вышел, был трёхголов, телом огромен, волосат и о трёх хвостах. Выбежал и куда-то скрылся. Греф обрадовался, ему легко стало: ох, как хорошо без беса-то жить! А банк остался без присмотра. Александр Глебович Невзоров, Ольга Журавлёва и Дымарский прокрались в банк и стали грабить ячейки. Виталий Дымарский открыл ячейку, а был он, надо помнить, по кличке «Твёрдое яйцо», а из ячейки выскочил бес, лицом — вылитый Виталий Дымарский, весь в волосьях, и яйцо у него твёрдое. Ольга Журавлёва открыла ячейку, надеясь достать оттуда бриллианты, а оттуда выскочил бес — лицом вылитая Ольга Журавлёва, вся в шерсти, шерсть дымится, а из шерсти маленький хвостик — ну, всё как у ней взаправду бывает. А третью ячейку открыл Александр Глебович Невзоров. И оттуда выскочил страшный бес: голова зелёная, шерсть на тулове красная, ноги жёлтые, а хвост в крапинку. Точно так Александр Глебович Невзоров одевается, когда идёт в «Гельвецию». И все эти три беса вселились: один — в Александра Глебовича Невзорова, другой — в Ольгу Журавлёву, а третий — в Дымарского. И стали они из них вещать. А вещали они голосом Грефа. Все подумали, что Греф вновь явился, и стали ему сносить деньги. И банк стал богатеть.

Александр Глебович Невзоров, Виталий Дымарский и Ольга Журавлёва тяготились бесами, которые в них жили, решили их подкупить и стали вскармливать тех деньгами. Бесы деньги не брали, а всё пучились. И скоро Александр Глебович Невзоров, Ольга Журавлёва и Виталий Дымарский достигли таких размеров, что в кровать не влезали и спали на сеновале. А потом один учёный старичок покормил их тухлой рыбёшкой, карась называется. Те её съели, и бесы из них разом вышли и улетели. И опять вселились в Грефа. И Греф стал для них обителью.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №23, 10 июня 2020 года

Кончина пастыря

Скончался отец Пётр (Кучер), духовник Боголюбского монастыря, человек огромной души и неколебимой мощи.


Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.

Скончался отец Пётр (Кучер), духовник Боголюбского монастыря, человек огромной души и неколебимой мощи. Он духовно окормлял триста сестёр этого великого русского монастыря. Да что там триста сестёр! К нему на благословение, на исповедь тянулись тысячи людей из окрестностей, из дальних русских углов. И он наставлял, наущал, брал на себя их грехи. Какое счастье, что мне довелось исповедоваться у отца Петра, и я ещё чувствую стук его перстов сквозь епитрахиль, когда по завершении исповеди он накладывал на меня крестное знамение.

Он был фронтовик, с боями брал Кёнигсберг, был ранен, награждён орденами и медалями. Он бесстрашно боролся со злом и в дни военных тягот, и в мирные дни, омрачаемые невидимой бранью.

В его монашеской келье на одной стене висели изображения всех русских царей, всех Романовых. А на противоположной стороне висели портреты Сталина, Жукова и Маринеско. «Почему Маринеско?» - гадал я. Видимо, этот отважный подводник, покоривший морские пучины, был особенно близок ему своим страстным стремлением к Победе.

Отец Пётр был великий пастырь – строгий, грозный и милостивый. Мы приехали к нему в Боголюбово всей нашей газетой «Завтра», он вышел к нам: сухощавый, с острыми плечами, которые выступали из-под подрясника, в высокой, отороченной мехом шапке, с зорким, блестящим, моментально вспыхивающим глазом. Он выслушивал нас, и не учил нас, наставлял, а просто просил молиться. А потом он благословил каждого из нас подняться на колокольню и ударить в колокол. Гулы этого колокола летели в открытые бескрайние поля, где белел, как лебединое пёрышко, храм Покрова на Нерли.

Он подвергался гонениям. Ещё бы! Монах, верующий в Христа, и при этом сталинист. И при этом страстный молитвенник за убиенного царя-мученика. Иным, церковным чиновникам, это казалось крамолой. Другим, светским, это казалось вызовом. Его, как могла, защищала его паства, защищали его духовные чада. Защищали и мы, грешные. Заступались за великий монастырь и великого пастыря на центральном телевидении, отбивали атаки ненавидящих и заблудших.

Он говорил, что Россию ждут нелёгкие времена, тяжелые испытания, просил готовиться к ним духовно. Пересказывал пророчества афонских старцев, которые предвещали великую войну. И отец Пётр верил, что Россия, как и из века в век, победит в этой войне, в этой кромешной брани.

Пусто без него, горько. Отец Пётр, с твоей кончиной твои духовные чада осиротели. Не забудь о нас и на небе, молись о нас на небесах. Память о тебе, отче, перейдёт из рода в род.
berlin

Александр Проханов // "Завтра", №12, 27 марта 2019 года

Божественный Конюхов

Опять из-за океана доносится тревожная весть: землепроходец, морепроходец, океанопроходец Фёдор Конюхов попал в чудовищный шторм. Его лодку мотает, её заливает водой. Он вновь находится наедине со страшной стихией, и никто не придёт на помощь: ни вертолёт, ни подводная лодка, ни благоразумный кит, который спас в своё время Иону. Он — наедине со стихией, наедине со смертью. Как обливается кровью сердце, как страшно за него, за этого великого русского странника!

Когда я встречался с ним, то спросил его: «Отец Фёдор, а что вас каждый раз заставляет идти туда, где витает смерть, где осыпаются снежные лавины, где океанские волны готовы утянуть вашу лодку в пучину, где в полярных широтах может вас задрать полярный медведь? Что вас влечёт?»

Он не сразу ответил мне. Он сказал: «Когда там, в этих стихиях я попадаю в беду, и надо мной начинает летать погибель, когда я чувствую, что меня никто не спасёт, я начинаю молиться моим предкам: моему отцу, матери, бабке, деду, всем моим сродникам. Я начинаю молить их о спасении. И в этих страшных пучинах среди грома, среди молний, среди бурь они являются ко мне. Выхватывают из пучины и спасают меня. Поэтому я двигаюсь туда, чтобы встретиться там со своими предками, со своим народом. И для меня нет более высокого счастья, чем эта встреча, потому что это, по существу, отклик на мою молитву: их присылает мне Господь Бог. И я вижу, что они со мной, живы, а я с ними. Это принуждает меня вновь и вновь отправляться в странствия на встречу с моими родными и близкими».

Отец Фёдор, пусть в очередной раз на встречу с вами с небес спустятся ваши близкие, пусть их приведёт к вам ваш ангел-хранитель, выхватит вас из этого шторма, и улягутся волны, успокоятся стихии. И вновь над вашим ковчегом воссияют бриллиантовые звёзды.
berlin

Александр Проханов // "Завтра", №10, 13 марта 2019 года

Народный академик

Беседы в гостинице «Гельвеция» печатались в журнале «Дилетант» под рубрикой «Улитка улитке рознь».

Александр Глебович Невзоров жил в лесу и изучал насекомых. Он был энтомолог. Он собрал о насекомых много знаний и издал брошюру под названием "Живи среди мух". В этой брошюре было много полезных умозаключений, таких как "мух мало не бывает", "в жуках правды нет", "пчела ласку любит", "муравей — всему лесу голова", "комар комару друг", "шмель — рубаха-парень", "паук задним умом крепок", "у стрекозы короткая историческая память". Эта брошюра многое привнесла в науку. За это Александр Глебович Невзоров получил "Народного академика".

Но вскоре он пропал из вида, и о нём долго ничего не слыхали. Дело в том, что он решил забраться на колокольню и оглядеться, нет ли где поблизости писателя Проханова. Однако не удержался и упал с колокольни головой вниз, воткнулся в землю и находился там долгое время, покуда его не нашли работники ЖКХ, прокладывающие канализационную трубу. Наткнувшись на Александра Глебовича Невзорова, они решили, что это неразорвавшаяся бомба времён Второй мировой войны. Они вызвали сапёров. Сапёры стали обезвреживать бомбу и откручивать голову Александру Глебовичу Невзорову. Александр Глебович Невзоров просил их этого не делать, они пошли ему навстречу и вернули голову на место.

Александра Глебовича Невзорова, который был весь в земле с наспех прикрученной головой, увидел Юнис, владелец гостиницы "Гельвеция". Он отмыл Александра Глебовича Невзорова, привёз в гостиницу и поставил у входа, решив использовать вместо вешалки. На Александра Глебовича Невзорова вешали мокрые плащи, сырые пальто, пропитанные петербургскими дождями шляпы.

А надо сказать, что неприятности Юниса продолжались. Водоросли, поселившиеся на фасаде его гостиницы, разрастались, а вместе с ними увеличивалось количество улиток. Юнис предпринимал разные меры, чтобы избавиться от водорослей. Он соскабливал водоросли скребком и изготовлял салат из морской капусты. Ещё он выкашивал водоросли косой. Но когда фасад лишался водорослей, у улиток исчезала среда обитания, и они покидали фасад, расползаясь по номерам, где поедали постояльцев гостиницы. За месяц в гостинице "Гельвеция" бесследно исчезли четыре бельгийца, одна англичанка и благородный индус, который исповедовал учение о непротивлении злу насилием. Увидев улитку, он не убил её, а позволил ей себя съесть.

За искусное разведение водорослей на стене гостиницы "Гельвеция" Юнис получил "Народного академика". Народные академики собирались вечерами в каминном зале гостиницы "Гельвеция" и подолгу умно беседовали. Их беседы переводились на многие языки и печатались в журнале "Дилетант" под рубрикой "Улитка улитке рознь".

На заднем дворе гостиницы "Гельвеция" было найдено несколько скелетов, обглоданных до белых костей. Скелеты были спрятаны Юнисом в шкафы, что очень веселило десантников Псковской воздушно-десантной дивизии, когда те снимали у Юниса гостиницу на ночь и лезли в шкафы.
berlin

Александр Проханов // "Завтра", №9, 6 марта 2019 года

Дельфин-богоборец

В Петербурге на улице Марата есть гостиница «Гельвеция». От неё пахнет тиной, на стенах поселились зелёные водоросли, и ползают улитки. В заднем помещении гостиницы есть бассейн, полный воды, и в этом бассейне живёт дельфин. Это дельфин-богоборец. Он отрицает существование Бога и уверяет, что люди произошли от микроорганизмов. Дельфина зовут Александр Глебович Невзоров. Он питается морской рыбой, в основном мурманской треской, которую кидают в бассейн дрессировщики Ольга Журавлёва и Виталий Дымарский.

Раз в неделю по средам они выманивают дельфина из бассейна и ведут его к людям, к иностранным туристам, которые специально приезжают в Россию, чтобы подивиться на дельфина-богоборца. Дрессировщица Ольга Журавлёва ведёт дельфина на шёлковом поводке, мелькая перед его носом своими милыми голыми пяточками. Дрессировщик Дымарский бьёт дельфина хлыстом, приговаривая: «Бога нет. Бога нет», — чтобы дельфин по пути к эстраде случайно не уверовал. Дельфин, возбуждённый голыми пяточками и ударами хлыста, начинает проповедовать. Он говорит, что Бога нет, России нет, писателя Проханова нет. А чтобы никто не мог его опровергнуть, начинает всё вокруг поедать. Поедает иконы, библиотеки, военные казармы, мосты, невские пароходы, поедает гуляющих по Невскому проспекту иностранцев, поедает туристов, которые приехали посмотреть на него в «Гельвецию». Он съел депутата Милонова, съел депутата Полонскую, съел Беглова, съел Валентину Ивановну Матвиенко. Попробовал съесть Шнура, но подавился, потому что Шнур выставил из своих чресел такое, что оно не пролезало в горло Александра Глебовича Невзорова, и тот был вынужден отхаркать Шнура.

Представление кончается трагически, когда дельфин, принимая Виталия Дымарского за рыбу, съедает его и Ольгу Журавлёву, которая так похожа на очаровательную креветку. Когда всё вокруг оказывается съеденным, дельфин начинает съедать самого себя. Он обгладывает себя до костей, прогрызает себе живот и съедает внутренности, которые выпадают из живота, чавкает этими внутренностями, но они вновь вырастают в животе, вываливаются наружу, и Александр Глебович Невзоров съедает свои кишки, печень и прочий ливер.

Судебные приставы Санкт-Петербурга решили привлечь к ответственности Александра Глебовича Невзорова за жестокое обращение с самим собой. В качестве свидетеля они решили вызвать Виталия Дымарского, но тот исчез. А на столе в его кабинете лежала записка: «Я оказался вкуснее, чем думал».

Тогда решили допросить Ольгу Журавлёву. Но у неё были обглоданы пятки, не было двух рук, и ей нечем было жестикулировать. И она махала ушами. Она подтвердила факт существования дельфина-богоборца, но не могла указать место его пребывания. Судя по тому, что в Европе стали исчезать памятники архитектуры, а в Ватикане куда-то исчез Собор Святого Петра, Ольга Журавлёва высказала предположение, что Александр Глебович Невзоров переехал в Европу.

Когда Шнура спросили, не знает ли он, где находится Александр Глебович Невзоров, Шнур показал судебным приставам нечто такое — огромное, безобразное, обглоданное со всех сторон, облепленное долларовыми купюрами, что судебные приставы отступились. Последний раз Александра Глебовича Невзорова видели в проливе Скагеррак, где он доедал круизный лайнер с китайскими миллиардерами. Узнав об этом, страны Северной Европы объявили пролив Скагеррак опасным для судоходства.
berlin

Александр Проханов (интервью) // "Москва-Баку", 4 июня 2018 года

Александр Проханов: Грузия знает о Пашиняне нечто большее, чем мы с вами

В конце мая лидеры Армении — и декоративный, и реальный — Армен Саркисян и Никол Пашинян зачастили в Грузию. 25-26 мая туда съездил Саркисян и это был его первый зарубежный рабочий визит, впрочем, давно назначенный. А уже 30-31 мая в Грузию поехал Пашинян, для которого это тоже был первый полноценный зарубежный визит, но спонтанный. Ведь командировка Пашиняна в Сочи, где его принимал Путин, была связана с саммитом ЕАЭС, поэтому официальным визитом не считается.

Как известно, курсы Грузии и Армении во внешней политике до сих пор шли как бы в противофазе. Грузия ориентируется на Запад и до недавних пор игнорировала и даже опасалась Армению, поскольку та ориентировалась на Россию и даже держит у себя на базе в Гюмри российскую военную базу. Дружить Тбилиси предпочитает не только с Западом, но и с Баку и Анкарой. В сотрудничестве с ними грузины построили трубопровод Баку—Тбилиси—Джейхан или железную дорогу Баку—Тбилиси—Карс. Обе грандиозные магистрали, напомним, прошли мимо Армении.

О том, изменятся отношения Армении и Грузии, не ослабеет ли теперь в Закавказье влияние России, в интервью порталу «Москва—Баку» рассказал глава Изборского клуба политологов, писатель Александр Проханов.


— Александр Андреевич, вы согласны со своим коллегой по Изборскому клубу Максимом Шевченко, который назвал Пашиняна «вскормленным Соросом» политиком? Действительно, новый секретарь Совбеза и министр образования работали в организации «Трансперенси Интернешнл», которую опекает Сорос. Пост замминистра диаспоры занял Бабкен Тер-Григорян, бывший координатор программ Сороса...

— Дело в том, что Пашинян знаменует собой новый период в истории Армении. Он отталкивается от всего предшествующего, очень тяжелого периода, когда Армения вступила в конфликт с Азербайджаном, кровавый и безнадежный для нее, когда произошло оскудение казны, когда огромные потоки эмиграции вымыли более половины населения. И Пашинян хотел бы получить допинг от богатого Запада, от МВФ.

Вряд ли Сорос прямо причастен к карьере самого Пашиняна. Присутствие в его правительстве людей Сороса — это не более чем штрих, просто знак общей переориентации армянской геостратегии.

— Можно ли назвать вполне естественным тот факт, что первый свой официальный визит Никол Пашинян нанес в Грузию? Ведь это важнейший сосед Армении. Или это тоже признак новой ориентации?

— Хотя Пашинян клянется в дружбе с Россией, подтверждая стратегическое партнерство с Москвой, однако, — мы все понимаем, — вектор нового лидера направлен на Запад и на круги огромного армянского проамериканского лобби. Те круги, которые хотят, чтобы Армения выбилась из объятий России и двинулась в сторону Запада. К тому же эти круги, по-видимому, волнуют и такие проблемы, как выход к морю, выход к натовским берегам.

Открытая часть переговоров — вполне нейтральна и демагогична. Но что звучало в глубине этих переговоров, какие ставки сделаны? Возможно, обсуждалась экспансия американцев через Грузию в Армению. Чтобы понять, о чем Пашинян разговаривал в Тбилиси, потребуется время и усилие разведок.

— Со времен первого президента Тер-Петросяна Пашинян стал первым лидером Армении, который наведался в Джавахети. Этот грузинский регион на 90% населен армянами. Раньше армянских лидеров туда не приглашали, чтобы ненароком не разогреть там сепаратистские настроения. Но в этот раз грузинские власти сделали исключение, а по итогам визита даже подыграли Пашиняну, — они пообещали «поднять уровень» преподавания родного языка в армянских классах в Грузии. Почему проявлено такое гостеприимство?

— Грузины позволили Пашиняну туда приехать в качестве жеста своего доверия, любви, братской дружбы. Такой визит знаменует собой, действительно, новые отношения проамериканской Грузии и казалось бы пророссийской Армении. Значит, Грузия знает о Пашиняне нечто большее, чем мы с вами. Видимо, грузинское руководство знает бэкграунд Пашиняна.

Но мне почему-то кажется, что это ошибка Тбилиси. Не стоило бы особенно доверять Пашиняну. В этом армянском анклаве Джавахети действительно сохраняются центробежные тенденции, сепаратистские настроения, там действительно зреет второй Карабах. Грузины уже хлебнули опыт этого внутреннего распада. Слава Богу, они удержали Аджарию, но потеряли и Абхазию, и Южную Осетию. Я не исключаю, что в случае больших геостратегических, мировых потрясений, армянский кусок Грузии тоже отвалится.

— Первые шаги Пашиняна говорят о нем как о хитром политике. Добившись власти, он сразу отказался от многих своих митинговых радикальных лозунгов и начал лавировать между разными политическими силами. Возможно, он лично сможет надолго удержаться у власти. Но есть ли у него шансы поднять Армению?

— Нет, Армения не сможет экономически при нем подняться, потому что нет потенциала. В Армении всецело уповают на вливания, которые они ждут не только от различных диаспор, главном образом американской, но и от международных финансовых организаций. Создать новое общество, новый социум, вдохнуть в этот социум оптимизм, сломать это огромное уныние, которое овладело сегодняшним армянским обществом? Вряд ли ему это удастся традиционными способами.

К тому же, все-таки война за Карабах не закончена, война идет. Чисто теоретически Пашинян мог бы сдвинуть с мертвой точки азербайджано-армянские отношения хоть каким-то образом. Он мог бы он хотя бы начать это движение, хотя бы издалека! Мог бы создавать вокруг карабахского конфликта атмосферу доброжелательного изучения, чтобы такая атмосфера сменила истерику, сменила тотальную ненависть.

Если Пашинян это сделает, это будет поставлено ему в заслугу и армянским обществом и российским в том числе. Но пока что я этого не наблюдаю.

Беседовал Олег Белозеров
berlin

Александр Проханов ПАОЛА БОА + ЦИФРА // "Вече", 2018

Александр Проханов


Александр Проханов «Паола Боа». «Цифра»
// Москва: "Вече", 2018, твёрдый переплёт, 384 стр., тираж: ? экз., ISBN:978-5-4484-0122-0

от издателя: Издание этой книги приурочено к восьмидесятилетию замечательного русского писателя Александра Проханова, который продолжает удивлять, поражать, а временами - намеренно шокировать читателей, но именно так и должен вести себя талантливый писатель. Новые романы Александра Проханова "Паола Боа" и "Цифра" в аллегорической форме пророчествуют о судьбе России. В них смешаны сатира и лирика, бескомпромиссное обличение пороков российского общества и горячее признание в любви к Родине. Ни один из читателей не останется равнодушным!