Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

berlin

Александр Проханов (интервью) // «Собеседник», №38, 13–19 октября 2021 года

Александр Проханов: Русского ответа на «Великое обнуление» нет

Писатель считает, что не только Путин, но вообще весь мир входит в новый период «Великого обнуления». Чем он может обернуться для России?


В Афганистане варится история

— В вашей теории смены мировых проектов — эллинский, римский, христианский, фашистский, советский, либеральный — один лишь исламский проект пока ещё жив. И он, как вы выражаетесь, бурлит и кочует. Сейчас он «бурлит» в Афганистане. Прошёл месяц, как талибы* (движение «Талибан» признано террористическим и запрещено в РФ) взяли власть. Можно уже делать выводы — чего, на ваш взгляд, можно от них ожидать?

— Афганскую ситуацию рано фиксировать как нечто уже определившееся. Там произошёл исламский взрыв. Это явление возникло ударом, словно вышло из недр истории.

Хотя понятно, что исламский взрыв случился давно. Просто он кочует по белому свету и вот теперь, обойдя страны Ближнего Востока, Египет, проявив себя на русском Северном Кавказе и даже в Поволжье, вдруг всплыл этакой огромной Огненной монадой в Афганистане. И эта внезапность, как и неожиданный уход американцев, застали врасплох окрестные государства. Они сейчас спешно пытаются отреагировать.

Но исламская магма ведь никуда не делась, она копится, кипит. В какой-то степени её сдерживают установки залпового огня на границе с Таджикистаном. Но это не значит, что она остановилась. Просто готовится противостояние. В Афганистане всегда — явно и не очень — присутствовали сверхдержавы: начиная с 1920-х — СССР, британцы — ещё со времён Киплинга, США… И уже в советское время там обнаружился Китай, поставлявший моджахедам оружие против наших военных. Там все присутствуют и смотрят друг на друга с недоверием сквозь амбразуры: Индия, Китай, Пакистан, Америка, Европа, Россия… Все либо внутри Афганистана, либо окрест его.

— Но само по себе столь больше количество интересантов — не гарантия ли, что талибы* (запрещены в РФ) не выплеснутся за границы своей страны?

— Эту сложную ситуацию нельзя решить договорами. Либо она выходит из-под контроля и взрывается — и дальше двигается по странам Средней и Центральной Азии. Либо эту плазму каким-то образом удаётся удержать — через подкупы, угрозы, взаимные договорённости. Мы сейчас наблюдаем этот процесс, и нельзя сказать, что он завершён.

На мой взгляд, Афганистан — это вулкан, и его лава должна будет вылиться, потому что речь идёт об исламской экспансии, которая выше, чем соглашения и желания исламских лидеров. Она сильнее правителей и политических систем.

Мы же видели, как этот исламский взрыв возник ещё в конце 1970-х в Иране, потом перекинулся в Афганистан, захлебнулся там, пошёл в сторону Египта, где победил, но его задавили оружием и он перекинулся на Ирак, затем на Сирию… Он кочует и блуждает. Он сам по себе — субъект, собирающий вокруг себя лидеров, политиков, воинов, проповедников.

— Но эта экспансия очень разнородная. К примеру, стремление Эрдогана к восстановлению Османской империи — это ведь тоже исламская экспансия. Будут ли они дополнять друг друга, или бороться между собой?

— Они могут бороться между собой, а могут — внутри себя, или бороться кланами… Это турбулентное движение истории, из которого обычно что-то вываривается. Но это может длиться веками. В данном случае речь идёт об исламской революции, об огромном исламском проекте, который, возможно, последний пока ещё живой из существовавших на земле. Живой, огненный — на фоне умирающих христианского и либерального. И даже если лидеры талибов* (запрещены в РФ) сейчас все будут уничтожены, это ничего не изменит. Идёт историческое варево.

«Великое обнуление» уже идёт

— Но раз исламский проект в самом расцвете, значит «Великое обнуление», которое вы предрекаете, ещё далеко?

— Ну, конечно. У нас же нет открытых трансгендерных сообществ, у нас люди не меняются полами, нет гей-сообществ… У нас нет на НТВ, таких передач, как «Ты не поверишь» или «Русские сенсации». Нет непрерывных зрелищ, которые превращают человека в животное. Нет политических ток-шоу, которые из года в год молотками вбивают в головы людей эти грубо отлитые гвозди... Ничего подобного у нас нет, и всё это далеко от нас. Мы ведь живём целомудренно, целостно. И сегодня россиянин — это мужественный, крепкий, честный человек, чкаловского типа.

— Люди разные. Есть и те, что чкаловского типа.

— Мы обнулены, как никто. Даже на Западе закрываются проповеднические сайты такого типа. Между тем, все это — идеальный плацдарм для «обнуления», которое началось уже давно и триумфально продолжается на Земле. Это грандиозный проект, и он находит все новые и новые формы. Мы можем его пощупать руками, отчасти разгадать...

— И в чем же его загадка?

— Он основан на утверждении об исчерпаемости земной биосферы. Человек приведёт планету к гибели. Поэтому его присутствие в той форме, в какой человек существовал на земле раньше, недопустимо. И возникают разные формы его трансформации. Одна из них — уменьшение количества людей. В частности, за счёт потери способности воспроизводиться: женщины не рожают, а у мужчин исчезают их детородные функции.

Возникает идея новой экономики — той, что не связана с ядовитыми, убивающими жизнь выбросами. И поэтому «зелёная экономика» носит не только энергетический, но и мировоззренческий характер. Она исходит из представления, что человечество в тех формах, в которых оно жило, исчерпало себя. Надо искать новые формы сообществ.

«Обнуление» связано с уничтожением старого человечества.

— Апокалипсис какой-то.

Collapse )


* Движение запрещено в РФ.

Беседовала Елена Скворцова
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №4, 3 февраля 2021 года

Красный генерал


«Россия — рана. Жёсткий шов пускай наложит Макашов». Так говорили в народе накануне 1993 года, когда по всей России бушевали стычки с милицией и солдатами внутренних войск, и во всём своём ужасе стали твориться ельцинские безобразия. Генерал-полковник Альберт Михайлович Макашов, красный генерал, как его называли, — лицо историческое, вокруг него вращались вихри и водовороты того смутного и огненного времени. Он был лидером политической оппозиции, её военным героем, и впоследствии стал красно-коричневой иконой. Человек советский, народный, что называется, из народных глубин, он дослужился до командующего армией в Германии, а потом стал командующим войсками Уральского военного округа и занял тот кабинет, в котором прежде работал Георгий Жуков.

Я слышал об Альберте Михайловиче Макашове и раньше, до 1991 года. Бесстрашный, справедливый, один из немногих советских генералов, который видел злодеяния Горбачёва и не молчал, его хрипловатый голос грозно звучал среди немоты тех генералов и старших офицеров, что не посмели встать на защиту уничтожаемой армии.

Моё знакомство с Альбертом Михайловичем произошло весной девяностого, когда я отправился в Карабах, чтобы написать о той трагической войне, что послужила разрушением Советского Союза. Макашов, в то время служивший в Закавказском военном округе, был командирован в Ереван, где тогда кипели демонстрации и оттуда, из Еревана, влиял на Карабахские события. По его приказу был арестован карабахский комитет «Крунк», выступавший за независимость Карабаха.

Мне нужно было попасть в Степанакерт, куда не летали самолёты, не ходили автобусы. Макашов дал мне «уазик» и, зная, что дорога не безопасна, снабдил в путь своим автоматом. Это было для меня высшим доверием. Я принял из его рук автомат, и до сих пор вижу этот генеральский автомат: не новый, потёртый, с двумя рожками, склеенный синей изоляционной лентой. Сейчас уже плохо помню, как проходили наши с ним встречи в период девяносто первого года. Они были мимолётны и незначительны среди огромных случившихся со страной коллизий. Лишь когда мы поднырнули под тот чудовищный вал девяносто первого года, разрушивший Советский Союз, мы стали с Макашовым встречаться. Он часто приходил в редакцию газеты "День", где всегда было людно. Спорили, пили вино, делали неповторимую газету "День". У Макашова многие брали интервью, и он, сидя за моим рабочим столом, своим сипловатым, чуть ироничным голосом отвечал на вопросы дотошных демократических журналистов.

Шла война в Приднестровье, редакция газеты "День" была участником этой войны. В нашей газете находился перевалочный пункт, отправлявший добровольцев в Приднестровье к нашим друзьям, которые тогда сражались в окопах. По просьбе своих приднестровских друзей я привёз Макашова в Тирасполь. Он осматривал окопы, устанавливал огневые точки, налаживал оборону. Пропадал допоздна, а вечером усталый, перепачканный глиной возвращался в гостиничный номер, и мы пили красное молдавское вино.

Лето девяносто третьего года было раскалённым. В Москве проходили митинги, демонстрации, трещали дубинки, гремели щиты, развевались красные знамёна. Я не раз стоял на одной трибуне с Альбертом Михайловичем Макашовым и слышал его образные, яркие, полные насмешки и гнева выступления. В одном из них под ликование народа, под свист и аплодисменты он очень просто, по-солдатски назвал Егора Гайдара «жопой с ушами». Он не стеснялся в выражениях. Его не раз хотели судить, открывали уголовные дела, которые каждый раз захлёбывались и разваливались, потому что тогда следователи, прокуроры ещё несли в себе советский ген и не были марионетками Ельцина.

После трагического указа 1400, которым Ельцин прекращал действие Конституции и распускал Верховный Совет, Макашов одним из первых вошёл в Дом Советов. Решением съезда Советов он был утверждён заместителем министра обороны, а министром обороны стал Владислав Ачалов.

В кабинете Макашова было многолюдно: приходили отставники-офицеры, добровольцы, записывавшиеся в добровольческий полк имени Верховного Совета. Помню его смуглое лицо, нос с горбинкой, строгие, зоркие, тревожные проницательные глаза, надвинутый на бок чёрный берет и руки — в шрамах от ожогов.

Однажды он сказал мне, что планируется штурм Дома Советов. И мы видели, как к Дому Советов приближаются грузовики, из них выпрыгивают солдаты в касках, бронежилетах, с автоматами, выстраиваются, готовясь к атаке, а потом разворачиваются и уезжают обратно. Это было начало военного давления на Дом Советов. Окольцованный колючей поволокой, окружённый непрерывной цепью солдат внутренних войск, Дом Советов держал осаду, и в нём был Макашов.

3 октября огромная толпа людей хлынула с Октябрьской площади на Садовое кольцо и, набирая бег, совершая свой сокрушительный таран, взбежала на Крымский мост, ударила, разметала редкую цепь солдат и хлынула к Дому Советов. И потом почти голыми руками разорвала спирали Бруно, ворвалась внутрь, где состоялось братание осажденных и освободителей.

Все дни, пока шло сопротивление, жестокую роль играло телевидение. Останкинская башня, как ядовитый шприц, полный смертоносной сыворотки, распыляла по воздуху капли яда, которые отравляли людское сознание, науськивали людей на Дом Советов, делали Дом Советов мишенью, по которой не жалко стрелять.

Поход на телевидение казался победным и триумфальным. Тогда Макашов в своём чёрном, посаженном набекрень берете с балкона Дома Советов призвав людей идти на Останкино, крикнул знаменитое: «Ни мэров, ни пэров, ни хренов». Там, у горящего Останкино, я не разглядел Макашова, который был захвачен чёрными водоворотами этой ночной толпы. Я видел лишь горящий телецентр, кругом грохотали БТРы, и пули срезали людей. Часть толпы была рассеянна, а меньшая часть во главе с Макашовым вернулась в Дом Советов и 4 октября приняла на себя утренний удар БТРов и танков. Макашов, как и другие лидеры сопротивления, был арестован. И в моём архиве хранится небольшой листок в клеточку: Альберт Михайлович из тюрьмы написал мне записку, где он обозначал ромбиками расположение БТРов в ту злосчастную ночь и показал пунктиром, как БТРы стреляли по толпе. Эта записка для меня драгоценна.

Мы часто виделись с Альбертом Михайловичем после его выхода из тюрьмы. Редакция газеты "Завтра" устраивала вечер, на который были приглашены все узники Лефортово, в том числе и Альберт Макашов. Он был любимцем нашей газеты "Завтра", которая сменила закрытый без суда и следствия "День".

Мы по-прежнему часто встречались. Он был членом компартии, занимал в ней видное место, несколько раз баллотировался в депутаты и даже в президенты, и я помогал ему, участвовал в его предвыборных кампаниях. Он был слишком резок, радикален для компартии, которая тогда жила в сложнейших условиях компромисса. Макашова исключили из рядов партии. Но он оставался лидером, героем, вокруг которого постоянно собирались не сдавшиеся патриоты.

Мне не забыть тот день, когда он приехал ко мне в деревню Торговцево вместе со своей замечательной женой Людмилой Максимовной. Мы провели вместе день, они остались ночевать. Я уступил им моё ложе. Помню, когда я вошёл пожелать им доброго утра, из-под стёганого одеяла появилось заспанное, но по-прежнему весёлое, усмешливое лицо Макашова, и он ответил мне: «Здравия желаю».

Прошло много лет, те страсти 1993 года утихли, стали историей, им на смену пришли новые страсти, новые лидеры, новая политика. Но красный генерал Альберт Макашов, его чёрный берет, чем-то напоминающий берет Че Гевары, по-прежнему для меня является символом тех огненных замечательных дней.

Альберт Михайлович, вы дороги всем русским патриотам. Вы — хранитель великого красного огня. Преклоняюсь перед вами и люблю вас. Честь имею.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №50, 16 декабря 2020 года

Мистика чучхе


Когда впервые в 60-х годах я приехал в Пхеньян, мне показалось, что я попал в атмосферу моего детства, когда на стенах висели портреты Сталина, в парках стояли его бюсты, по улицам пионеры ходили, взявшись за руки, а все корейские песни своими мотивами и, быть может, словами напоминали те наши пионерские песни. Это впечатление было столь сильным, что ночью, когда я спал в отеле, мне снились сны моего детства: мои дворы, переулки, лица забытых друзей.

Позднее, когда я попал в музей подарков товарища Ким Ир Сена, я понял природу этих сновидений. За стеклом на витрине стоял огромный тяжеловесный советский ЗИС-110 — подарок, который сделал Сталин Ким Ир Сену. В багажнике этого ЗИСа Сталин прислал в Северную Корею всё то, что звалось сталинизмом: тип государства, экономики, представление о вожде, культуру, оборонное сознание, музыку и что-то ещё, что присутствует в обществе, которое пребывает в постоянном сражении, в обществе, что вырвалось из жестокого мира, обособилось и стремится породить нового человека, новую этику, новый способ соотнесения людей, природы и техники.

В конце моего пребывания, когда были совершены все положенные ритуалы, выступления и встречи, я увидел товарища Ким Ир Сена. В Пхеньяне я был с делегацией Комитета защиты мира. В великолепном по тем временам дворце мы были представлены Ким Ир Сену. Он появился в шумном многолюдье политиков, писателей, партийных деятелей, и мне показалось, что полыхнул ветер, дунул на это скопление людей — и оно распалось, освободило пространство, а на эту пустоту плавно, почти не касаясь земли, вошёл Ким Ир Сен. Он был уже очень немолод, с полным усталым лицом, на котором непрерывно сияла улыбка. Он был в сером френче. Обходя всех делегатов, приблизился ко мне и пожал руку. До сих пор помню это мягкое, тёплое рукопожатие. Моя ладонь погрузилась в эту теплоту и мягкость, вождь через переводчика пожелал мне здоровья и успехов в работе. Пошёл дальше, пожимая делегатам руки. И я, видя, как он удаляется от меня неторопливо, мелкими шагами, испытал не благоговение, нет, а нечто, подобное изумлению, природу которого я не могу объяснить и по сей день. Вождь, победивший в жестокой войне с Японией, одолевший американцев, создавший удивительное государство, существующее в своей полноте и по сей день, этот вождь напоминал мираж, состоящий из неведомой субстанции. И я, реалист, скептик, повидавший в своей жизни много сильных людей, уловил эту призрачность, которая обрела образ человека.

Второй раз я видел Ким Ир Сена в его мавзолее. Недвижно, в рост он лежал под огромным стеклянным колпаком, озарённый голубоватым лунным светом. Движение к этому стеклянному саркофагу было долгим. Приходилось стоять в многолюдной очереди. Люди, подходя к стеклянному саркофагу, кланялись, задерживались на несколько секунд, и казалось, они поглощают исходящие из этого саркофага лучи, получают загадочную инъекцию. Насыщенные этими лучами, напоённые таинственным эликсиром, отходят – изменённые, потрясённые, уносят в мир полученный от Ким Ир Сена свет.

Я побывал в Северной Корее несколько раз, и конечно, не сумел разглядеть множество сокрытых в этом обществе связей, законов, сложнейших политических и социальных установок. Тем не менее, я повидал немало.

На границе с Южной Кореей, на 38-й параллели, я видел заминированную границу, ведущий к пограничной заставе шоссейный путь, уставленный со всех сторон огромными бетонными глыбами. Мне объяснили, что в случае вторжения с юга эти глыбы будут взорваны и преградят путь танкам. Я сидел за письменным столом, за которым подписывали соглашение о 38-й параллели, разделившей Корейский полуостров ровно по линейке на две части.

Я видел заводские цеха, где рабочие изготовляют медную проволоку для высоковольтных передач. На нехитрых станках вытягивалась непрерывная блестящая проволока. Спокойные, точно действующие рабочие в комбинезонах, на стенах – яркие красивые плакаты, воспевающие труд, оборону и, конечно же, обожаемых вождей.

Меня пригласили в новый высотный дом в квартиру профессора-физика, который занимается пьезокристаллами и несколько раз в году бывает в Петербурге. Мы дружески поговорили, профессор попросил свою дочь сесть за пианино, и та сыграла несколько этюдов Чайковского из цикла «Времена года».

Я побывал в буддийском храме с деревянным ярко-золотым Буддой. Бонза в оранжевой хламиде улыбался, показывал свой храм, позволил мне помолиться, и я, глядя на золотого Будду, молился Спасителю, читая «Отче наш» среди восточных благовоний и курений.

Меня привели в одну из крестьянских общин и показывали клуб, дом культуры, а также простой стол, за которым когда-то сидел и вёл собрание приехавший сюда Ким Ир Сен. Провожавшая меня женщина средних лет, рассказывая о том, как вождь сидел за этим столом, не выдержала и расплакалась – такова была её экзальтация, связанная с именем Ким Ир Сена.

В парке, где играла музыка, в резной беседке танцевали. Набравшись смелости, я пригласил на танец молодую кореянку. Мы танцевали, все кругом смотрели и улыбались, а когда танец кончился, хлопали нам.

Повсюду, где бы я ни находился: среди высших ли партийных представителей, – мне довелось ужинать в обществе второго человека в партии, или среди педагогов, профессоров в университете имени Ким Ир Сена с компьютерными аудиториями, со светлыми открытыми лицами учащихся, – мне хотелось понять, чем же является учение чучхе, сформулированное на заре северокорейского государства товарищем Ким Ир Сеном. Это учение в нашем потребительском, бездуховном обществе не понимают, а подчас иронизируют над ним. Но в этих насмешках я улавливаю не просто неприятие, а какой-то глубинный страх, мистическое отторжение. И то, как шарахается от этого учения наш интеллектуальный планктон, для которого Америка является кумирней, где они молятся не золотому Будде, не распятию, а золотому тельцу, — это отторжение и отчуждение от чучхе ещё больше привлекает моё внимание, заставляет проникнуть в глубину этого уникального учения.

Суть его в следующем. Оно говорит о всесилии человека, о его способности совершать чудеса, распространять свою силу и волю не только на общество, но и на всю Землю, быть может, на всю Вселенную. Эти постулаты учения напоминают теорию Вернадского о том, что человечество превратилось в геологическую силу, трансформирующую Землю, а потому имеющую планетарный характер. Каждый член общества, обладающий этой уникальной способностью, этой грандиозной потенцией, передаёт это драгоценное состояние в самую сердцевину общества – вождю. Вождь – как чаша, куда каждый член общества отдаёт свои дарования, вливает свои таланты, умения, свою преданность общему делу. Вождь принимает эти подношения, впитывает их в себя, суммирует, сочетает, увеличивает тысячекратно эту мощь и возвращает тому, кто отдал её, тем самым увеличивая энергию и талант отдельно взятого человека тысячекратно.

Соотнесение человека, общества и вождя напоминает солнечную систему, где солнцем является вождь, а планетами, окружающими вождя, – отдельные члены общества.

И действительно, по учению чучхе, вождь именуется солнцем. Ким Ир Сен для корейского народа – это солнце. Причём это не просто образ, но образ, имеющий под собой астрономическую реальность. Это солнце негасимо. Вождь не умирает, а живёт вечно, как неугасимое светило. Все последующие вожди: сын Ким Ир Сена Ким Чен Ир, его внук Ким Чен Ын, – занимают своё место в гелиоцентричной картине мира, становятся солнцем. И каждое из трёх солнц сливается в одно – единое, бессмертное и негасимое.

По мнению корейских философов, рождение и появление в корейской жизни товарища Ким Ир Сена – это чудо, которое явлено корейскому народу в период великих испытаний, на переломе исторической судьбы. И это чудо имеет не социальный, не политический, не человеческий характер, а космический. Корейский народ выстрадал появление вождя, ждал этого появления на протяжении тысячи лет. Появление вождя составляет весь смысл корейской истории, которая стремилась к его появлению, объясняет победы, переселения, грандиозные потрясения, что выпали на долю корейского народа. Когда скончался Ким Ир Сен, эту утрату пережил не только корейский народ, но и вся природа. Нарушая свои космические графики, поднялись и улетели журавли, стала увядать природа, отошли от берегов косяки рыб, на небе наблюдались знамения. Это свидетельство того, что рождение, жизнь и смерть вождя связаны с мирозданием, меняют силовые линии планеты, всю картину земного и звёздного мира.

В центре Пхеньяна высится гигантский монумент, где Ким Ир Сен стоит рядом со своим сыном Ким Чен Иром. Оба: золотые, огромные, отсвечивающие солнцем, — сами являются золотым подобием солнца. Люди, подходя к этому грандиозному монументу, склоняют головы, напоминают огнепоклонников, которые поклоняются солнечному огню.

Я не изучал глубоко северокорейское общество, рычаги, которые управляют этим обществом. Но учение чучхе позволило Северной Корее уцелеть среди страшных бурь XX–XXI веков, бурь, в которых не уцелел великий Советский Союз. Он рухнул под напором ураганов, что посылали нам западные цивилизации. А Северная Корея выстояла, создала мощную индустрию обороны, останавливает своими ракетами, своими атомными взрывами армады американских авианосцев, удерживает от нападения вооружённую до зубов южнокорейскую армию.

Если хочешь понять суть северокорейского общества, пойми чучхе. Поняв чучхе, изучив северокорейскую модель, ты придёшь к убеждению, что история сберегла эту модель на тот случай, когда все остальные модели будут исчерпаны, их поглотят внутренние смуты, процессы разложения. И среди гибнущих червивых цивилизаций будет жить и сиять цивилизация Северной Кореи. Этот опыт, несомненно, пригодится другим, обманутым, погружённым в рабство народам.

Я – лауреат международной премии имени Ким Ир Сена. Меня торжественно награждали, надевали мне на грудь цепь из золотистого металла, и на этой цепи, на эмалевом медальоне – большое улыбающееся лицо Ким Ир Сена. Должно быть, с этой цепью, с этой медалью я напоминаю епископа, носящего панагию. Я горжусь этой наградой. Встречаясь с северокорейскими друзьями, рассказываю им о моей встрече с вождём, рассказываю о мягком, тёплом рукопожатии, которое и по сей день помнит моя рука.
berlin

Александр Проханов (интервью) // «Комсомольская правда», 20 ноября 2020 года

Александр Проханов: Как нам пережить ковидную зиму и снова встретить русскую весну

Великий писатель-буревестник поделился с обозревателем kp.ru Александром Гамовым своими самыми сокровенными думами.


О внутренней беде и духовных сумерках

— …Саш, ну, что ты вот от меня хочешь? Намекни хотя бы...

— Александр Андреевич, да особо ничего. Но только во многих городах люди дома опять сидят. Это пандемия и кризис ввергли наш оптимистичный, по своему складу, народ в уныние. Вот какая новая идея, новый суперпроект, «новый Крым», что ли, — могут дать России новый драйв и новую «русскую весну», о которой мы всегда с вами мечтали и которой радовались? (Проханов несколько секунд молчит)

— Знаешь, вот эту драму я все время примеряю, прежде всего, – на себе лично. А потом уже на соседях, на близких, на всем народе...
Я тоже ставлю эту задачу: как мне, как личности, прожившей огромную жизнь, уцелеть в этой атмосфере уныния, печали и какой-то безнадежности?
Я тоже иногда впадаю в такую какую-то внутреннюю беду, горечь, в какие-то сумерки такие духовные.

— Я вам не верю.

— А ты, Саш, верь...

— Кажется, я догадываюсь — о чем вы речь ведёте...

«В мое сердце попал тромб»

— ...Простите меня. Но, ведь это правда, что так совпало — именно в феврале этого года, когда и до России докатилась первая волна пандемии, — вы, Александр Андреевич, перенесли тяжелейшую операцию на сердце. Я же звонил вам тогда в больницу ... Вас же врачи только спасли? Или еще кто-то? Или — что-то...

— Знаешь, Саш, когда со мной случилась эта беда, я думал, что умру. Мне ведь было так худо. И все казалось беспросветным. И, лежа в бреду, с этими сердечными болями, я думал, что прощаюсь с жизнью.
Я в этих состояниях, прощаясь с жизнью, перебирал в памяти все самое прекрасное, чем я был обязан своему рождению.
Своих милых женщин — бабушку, маму, жену, своих предков, свои путешествия, странствия, свои книги. По-видимому, вот это и держало меня в этой жизни. Иногда кто-то брал меня за ноги и вытаскивал из этой прекрасной жизни, из этого прекрасного мира. А я упирался и цеплялся за эти восхитительные моменты моего прошлого бытия.
Потом меня поместили в хороший госпиталь – военный, имени Вишневского. И поместили меня туда благодаря моим друзьям.
Потому что я погибал. Изумительные врачи, хирурги, два раза мне делали операцию на сердце. Они меня вытащили, они спасли мое сердце. Они вырезали из него боль. Они вырезали из моего сердца страшный тромб, который меня грозил убить.
А потом меня выхаживала моя дочь Настенька. Она по четыре раза вскакивала среди ночи, положит мне руку на голову или принесет мне питье лекарственное, — и я живу, я спасаюсь. Я благодаря Настеньке и выжил.
Ну, сыновья все время, конечно, звонили, справлялись, беспокоились.
И вот теперь, слава Богу, я могу работать, я в действии. Хотя, конечно, как и все мы, закупорен в эту тюрьму коронавирусную...
Но — это чудо, что Господь дал мне еще эти годы жизни. Для чего он мне их дал? Чтобы я пировал, чтобы ходил и собирал богатство, чтобы я стяжал? Да нет же, конечно. Он дал мне эти годы еще для чего-то такого возвышенного и драгоценного, что я еще не успел совершить.
Так что, считай — ты вовремя пришёл ко мне за нужными — для тебя и страны — советами.
Ты, мой друг, к Проханову успел... Как раз в тот момент, когда я уже перебираю свою жизнь — как чётки.

«И жена моя — молитвенница, и сыновья — баррикадники»

— ... Извините меня ещё раз. Но я просто вспоминаю — вы же ни разу не сказали о своей умершей жене: я ее потерял, как это обычно говорят. И у вас — ведь так? — всегда было ощущение, что она тоже — то ли на втором этаже — здесь, на даче, то ли на первом, около камина. Напомните, как ее звали. (снова — молчание несколько секунд)

— Людмила Константиновна, она скончалась в 2011-м, царствие ей небесное. Люся.

— Она вам в эти тяжелые дни помогала, помогает?

Collapse )
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №43, 28 октября 2020 года

Беспощадный урок


Гульбеддин Хекматияр для воюющих в Афганистане солдат и офицеров 40-й армии — это было имя врага, умного, жестокого, беспощадного. Он возглавлял Исламскую партию Афганистана. Его штаб-квартира находилась в Пакистане, в городе Пешавар, оттуда он руководил афганским сопротивлением, нанося урон воюющим советским войскам. Гульбеддину Хекматияру были подчинены сотни полевых командиров, племенных вождей, обитающих в кишлаках среди полей и виноградников. Эти воины сражались с нашими войсками под Кундузом, Джелалабадом, Кандагаром. Это его люди вели через пустыню Регистан караваны с оружием. Его люди минировали трассы, по которым двигались советские военные колонны. Железные обгорелые остовы КамАЗов, боевых машин пехоты и БТРов тянулись вдоль этих трасс. Его люди нападали на придорожные советские заставы, испепеляя их реактивными снарядами. Его люди, вооружённые «Стингерами», сбивали наши самолёты, вынуждая лётчиков поднимать свои машины на огромную высоту, откуда невозможны были точные удары по наземным целям. Люди Гульбеддина Хекматияра создали на приграничной с Пакистаном полосе тюрьму для советских военнопленных. Когда пленные восстали, охрана беспощадно и жестоко уничтожила всех.

Гульбеддин Хекматияр — это образ врага, недоступного, неведомого. Этот образ принимал в моём воображении вид чудовищного, загадочного великана с зубовным скрежетом, с пылающими ненавистью глазами. Мог ли я предположить, что когда-нибудь увижу Гульбеддина Хекматияра, побываю у него дома, приму из его рук пиалку чая? Но это случилось.

Советские войска под командованием генерала Громова покидали Афганистан, пересекли мост в Хайратоне. Громов, уже на советской территории, заявил репортёрам: «40-я армия покинула Афганистан, и теперь на территории Афганистана нет ни одного советского солдата». Это была неправда. В Афганистане оставались советские пленные, их было не меньше полусотни живых, ещё столько же — пропавших без вести. Никто не мог сказать, мертвы они или томятся в неволе.

Общество «Надежда» предложило мне возглавить делегацию родителей, чьи сыновья пропали во время военных действий и, быть может, находились в плену в Пакистане. Появилась надежда вызволить их из плена. С родителями солдат, измученных долгим ожиданием своих пропавших на войне сыновей, наша делегация побывала в Министерстве обороны у маршала Язова, который ссудил на поездку деньги. Мы нанесли визит Горбачёву, который принял нас, напутствовал в наш мучительный и трудный поход.

Мы прилетели в Кабул к Наджибулле, получили от него позволение посетить страшную тюрьму Пули-Чархи, где томились пленные моджахеды. Мы надеялись, что среди них затерялись пойманные пакистанские агенты, и тогда появлялась возможность обменять этих пакистанских агентов на советских военнопленных.

Мы прилетели в Исламабад, и нас приняла госпожа Бхутто — тогдашний премьер-министр Пакистана. Сострадая и сочувствуя несчастным родителям, обещала помочь и организовала нашу поездку в Пешавар, к границе с Афганистаном, где размещалась штаб-квартира Гульбеддина Хекматияра; именно с ним мы желали встретиться, уповая на его милосердие и великодушие. Надеялись, что теперь, когда советские войска ушли из Афганистана, Гульбеддин сжалится над несчастными родителями и отпустит на свободу тех пленных, что держат в расположении полевых командиров, которыми управлял Хекматияр.

Мы приехали в Пешавар, и встретивший нас администратор повёл всех в среднюю школу, в классы, где пакистанские мальчики и девочки, увидев советских людей, повскакивали с мест и с криками «Аллах акбар!» стали грозить нам кулаками, кидать в нас камнями. Испуганные, огорчённые этим детским гневом матери пленных солдат бежали из классов, а следом летели камни, раздавались крики: «Аллах акбар!».

Гульбеддин Хекматияр принял нас на своей вилле — в чистом, прохладном доме, окружённом высокой глинобитной стеной. Мы сняли у порога обувь, прошли по коврам в зал, и из кресла поднялся навстречу нам стройный, худой человек в афганском облачении, в чалме, с небольшой чёрной бородкой, огненными глазами. Он улыбнулся белоснежной улыбкой. Мы обменялись с ним рукопожатиями. Он выслушал нас, попросил назвать имена солдат, за которыми приехали матери. Служители поставили на маленький резной столик вазочки с восточными сластями, пиалки, маленькие стеклянные стаканчики, куда разлили густой чёрный душистый чай. Гульбеддин Хекматияр, улыбаясь, сам потчевал меня, подносил к моей пиале большой разноцветный чайник, лил из него чёрную как смола струю. Образ чудовища, который я носил в себе, ломался, исчезал. Я видел перед собой изысканного, благожелательного человека в сандалиях на босу ногу. Я видел его аккуратные холёные пальцы ног, тёмные волоски на ноге. Мне казалось, что Гульбеддин исполнен сострадания, и мы ждали он него сердобольного и милосердного поступка.

Матери несчастных солдат кланялись ему, были готовы целовать его руки, просили вернуть им сыновей. Гульбеддин поднялся из кресла, указал на резную дверь, пригласил нас выйти наружу. Сам пошёл первым, в своём серебристо-сером одеянии.

Мы последовали за ним и оказались на просторной зелёной луговине. По краям этой луговины стояло множество инвалидных колясок. В них сидели молодые люди без ног, без рук, с выбитыми глазами, с лицами в уродливых шрамах. Гульбеддин обратился к нам и сказал: «Вы просите нас вернуть вам ваших сыновей. Я вижу, ваши сердца обливаются кровью. Но ведь это ваши сыновья усеяли наши поля, наши дороги лепестковыми минами, на которых подрывались наши молодые люди. И вот вы видите, в кого они превратились. Вы просите нас о милосердии. Но разве ваше правительство принесло нам свои извинения? Если я отдам ваших детей, что я скажу родителям этих, а также тех, что погибли от рук ваших сыновей?»

Матери зарыдали, стали голосить, пошли вдоль рядов инвалидных колясок, кланялись сидящим в них моджахедам, просили у них прощения, умоляли простить их сыновей. Бежали по кругу вдоль этих рядов, рыдая и заламывая руки. А на них из инвалидных колясок смотрели строгие, непрощающие глаза.

Этот бег матерей по кругу был ужасен. Гульбеддин смотрел на стенающих женщин, и было видно, что он доволен этим жестоким спектаклем. Одна из матерей упала без чувств, другие подняли её, повели повисшую на их руках. Мы вернулись в дом, где только что пили чай, женщины, продолжая рыдать, словно исхлёстанные жестоким бичом, не могли произнести ни слова. Я был потрясён. Я остро почувствовал боль этих ран, нанесённых изувеченным юношам. Мои соотечественники, и я в том числе, принесли им столько страданий. Мне было бесконечно жаль этих измученных женщин, которых подвергли ужасной пытке. Я смотрел на Гульбеддина Хекматияра, задумавшего этот жестокий театр, и видел, как он наслаждался зрелищем бегущих, молящих о пощаде матерей.

Мы пробыли в его доме ещё недолго, и нам привели одного из пленных солдат. Он не понимал, что случилось, когда к нему устремились рыдающие женщины, обнимали его, целовали, прижимали к сердцу. Мы отвезли его в Советский Союз.

По сей день я помню смуглое лицо Хекматияра с чёрной бородкой, его белую рыхлую чалму, босые ноги в сандалиях, любезную руку, наклоняющую над моей пиалой тяжёлый чайник, льющуюся из чайника смоляную душистую струю.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №40, 7 октября 2020 года

Горный стрелок


С Валентином Дмитриевичем Глушко я подружился в Афганистане, в самом горячем месте — в ущелье Саланг. Тогда  майор, командир горно-стрелкового батальона, он отвечал за грозный участок Саланга: от южного выхода из туннеля до самой равнины,  до городка Джабаль-Усарадж. Вся огромная бетонная змеистая трасса с серпантинами, идущая над пропастью, была пуповиной, которая связывала воюющую 40-ю армию и Советский Союз. По ущелью шли непрерывные колонны наливников, везущие авиационный керосин для воюющей авиации. Шли КамАЗы, гружённые реактивными снарядами для установок залпового огня. Двигались продовольствие, медикаменты, тянулся бензопровод, по которому лилось (перекачивалось) горючее. И эти колонны, и стоящие вдоль трассы заставы, и бензопровод подвергались постоянным атакам моджахедов, которые, как невидимки, выходили к трассе, прятались в расселинах и наносили удары из крупнокалиберных пулемётов по проходящим колоннам. Поджигали головную машину, колонна останавливалась, загорался хвостовой наливник, и трасса превращалась в кромешный огонь. Плавились горы, взрывались наливники. Танки, пытаясь раскупорить трассу, отодвигали горящие машины к краю пропасти, и те рушились, охваченные огнём, падали в реку. И река наполнялась горящим топливом.

Всем этим адом управлял Валентин Глушко. Длинный, худой, с острым носом, со впавшими щеками, он был отважен и неуёмен. Называл своих солдат «зверьми». Посылая их в бой, сам находился среди грохота пулемётов и пушек. Во время службы на Саланге под ним сгорело два БТРа. Их остовы ржавели внизу, сброшенные в пропасть, омываемые рекой. Глушко был для меня образом вековечного русского офицера, какие сражались под Бородино, под Москвой, под Сталинградом. Деловитый, осторожный, бережливый, отважный, а иногда бесшабашно весёлый. Тогда, в моменты веселья или боя, его глаза загорались то ли восторгом, то ли безумием. И я, глядя на него, понимал, что это — гений войны.

Помню, мы сидели в его штабе в ущелье Саланг в холодной комнате и говорили то о войне, то о доме, то о злокозненном начальстве, говорили о любимых женщинах. Говорили  о лазарете, где можно разжиться спиртом и приобнять санитарку. Во время разговора из медного рукомойника всё падали и падали капли, с тихим звоном разбиваясь о ведро.

Поступил сигнал тревоги: колонна с боеприпасами прошла треть ущелья и подверглась атаке. Мы помчались туда на БТРе Глушко и увидели остовы сгоревших машин, осевших на обода, вдыхали дым и зловоние сожжёной резины. Танк сдвигает к краю ущелья растерзанный наливник, в небе из-за гор появляются два вертолёта, выплёскивают чёрные заострённые трассы реактивных снарядов. Слышу хрипловатый голос Глушко: «Самида! Самида! Я — первый, как слышите меня? Сгорела коробка. Берегите карандаши. У меня — один двухсотый и три трёхсотых. Как слышите меня, Самида?».

Я жил на этой заставе в Самиде, наблюдая быт крохотной придорожной  крепости. Мешки с землёй, амбразуры, палатки с железными кроватями и спальниками. Таджик-переводчик, который в перерывах основной работы варит в огромной кастрюле походный суп, и туда, помимо консервов, попадает мясо заблудшего барана. Мимо заставы катят из Союза колонны КамАЗов. Кабины с обоих боков занавешены бронежилетами, которые водители используют как ненадёжное средство от крупнокалиберных пулемётов.

На лобовом стекле каждого КамАЗа картонка с надписью: «Волгоград», «Ростов», «Ульяновск», «Хабаровск», «Калининград»... Солдаты заставы выходят на обочину, читают эти надписи, надеясь найти земляка. Найдут его и кричат: «Земеля, стой!» КамАЗ на минуту останавливается, водители и солдаты заставы обмениваются сигаретами. Одни возвращаются на заставу к автоматическим гранатомётам, а другие, защищаясь своими ненадёжными бронежилетами, продолжают путь по Салангу.

Помню, как ехал на броне БТРа мимо неглубокого распадка, именуемого Таджикан. И было такое чувство, что по лбу, по переносице между бровей ползает муха. Проехав Таджикан, я был рад, что это мучительное ощущение исчезло. Через полчаса следовавший за нами БТР был уничтожен ударом гранатомёта.

Я поднимался на соседнюю высокую гору, где размещался наблюдательный пост. Надо было долго идти по узкой тропинке, осторожно переступая через блестевшие струнки растяжек. На вершине меня встретили трое солдат, радуясь мне как посланцу Большой земли. Расспрашивали, сами говорили без умолку, угощали своим скудным сухпайком, указывали на соседние горы, откуда ночами движутся отряды моджахедов, и солдаты по рации предупреждают об опасности.

Они радостно говорили, что через неделю увольняются, вкушали этот восхитительный дембель, когда они сбросят походную форму, облекутся во всё парадное, и с чёрным кейсом, где сложены подарочные джинсы, отправятся в кабульский аэропорт, откуда белоснежный борт, перемахнув через горы, вернёт их в Союз к матерям и невестам.

Они дождались дембеля, спустились с горы, сели в БТР, и их БТР сожгли перед выходом из Саланга. Все трое погибли.

Глушко навещал меня на заставе. Он брал меня в бронегруппу, сажал в десантное отделение боевой машины пехоты, и мы торопились туда, где уже нечего было спасать: горел остов КамАЗа, осевший на обода. Мы вернулись на заставу и смотрели, как на соседней горе из кишлака выходит погребальная процессия, несёт на плечах тахту с покойником. Обёрнутый в белые ткани, покойник казался личинкой. И мы думали, что это моджахед, погибший недавно в бою.

Валентин Глушко, отвоевав в Афганистане, уехал на Украину. Став подполковником, получил должность начальника штаба дивизии. Карьера этого умного, отважного русского офицера шла вверх и могла достигнуть больших высот, если бы не проклятый 1991-й, когда распался Советский Союз, распалась армия. Украинские власти предложили Глушко принять присягу на верность независимой Украине. Он отказался, бросил службу и вернулся в Россию. Мыкался вместе с другими военными, не нужными никому в ту пору. Осел в Тюмени, где живёт по сей день, возглавляет тюменское афганское братство. Оказываясь в Тюмени, я непременно вызываю его, и мы сидим, попиваем водочку, вспоминая Саланг. А когда он оказывается в Москве по своим ветеранским делам, мы идём с ним в Дом литераторов и вспоминаем нашу встречу в штабе, в ущелье и тихое, мерное капание воды из медного умывальника.

Валя, дорогой, я — Самида, Самида! Как слышишь меня, друг мой милый?
berlin

Александр Проханов (интервью) // «Комсомольская правда», 25 февраля 2020 года

Александр Проханов: Я перенёс тяжелейшую операцию на сердце. Спасибо всем, кто за меня молился

26 февраля — день рождения великого писателя-буревестника. Наш обозреватель Александр Гамов дозвонился к нему в палату.

аудио (.mp3)

— Александр Андреевич! За многие годы я хорошо изучил вашу тактику — накануне своего дня рождения куда-то скрываться, подальше от журналистов. Чтобы не петь разбойничьи песни с Гамовым... Я правильно ваш характер изучил?

— Ты знаешь, Саш, петь с тобой разбойничьи песни — это большая радость. Выходить ночью на большую дорогу и пугать проезжих купцов.

— Да!

— Ты обычно запеваешь, а я уже подхватываю, размахивая кетменьком. И — все деньги наши. Едем кутить в трактир.

— "Щас споём"? Или пока не будем.

— Отложим.

— Отложим? Тогда дайте — вот рецепт, пожалуйста, Александр Андреевич! Рецепт вашего оптимизма. Потому что сейчас — вот сложное такое время, и очень многим этого самого оптимизма не хватает. Что нужно, чтобы у нас что-то прохановское тоже было — вот у меня, у моих друзей, у журналистов, у читателей... Можете сделать вот такую милость нам?

— Ты знаешь, ведь я сейчас лежу в военном госпитале...

— Да, конечно, знаю.

— И мне взрезали сердце. Я лежу после тяжелейшей операции на сердце. И медленно прихожу в себя.

И у меня было видение — ведь эта операция проводится под полным наркозом...

А видение такое — в виде идеи: предложить всем членам Государственной Думы, всем крупным чиновникам, губернаторам, крупным военным, дипломатам — чтобы их прожиточный минимум не превышал прожиточного минимума Христа. И — если этот прожиточный минимум их устраивает, они остаются на служении нашему Отечеству. Если же нет — им там не место.

И тут вдруг развернулись вокруг этого такие страсти!

И вот ты говоришь, чтобы я внёс элемент оптимизма...

А что, если те, кого я перечислил, поставят для себя такой вопрос: способны ли они умерить свои желания, умерить свои алчности и жить — не богаче, а так же, как наш Спаситель Иисус Христос?

И — если способны, ты представляешь, какой начнётся потрясающий ренессанс в нашей стране, сколько чудесных будет построено городов, университетов, удивительных открытий свершится?

И вот я хочу, чтобы и каждый из наших граждан задал себе этот вопрос: хотел бы он, чтобы Христос жил в нашей жизни или не хотел бы? Ну, вот тебе мой ответ.

— Может быть, вам что-то надо, что-то принести? Как вы себя чувствуете?

— Я себя чувствую все лучше и лучше. Слабость... Но меня тешит одно — в мой день рождения моя семья принесет в мою палату, в мою клинику горячие блины с красной икрой, и мы утешимся, и мне будет хорошо среди моих любимых людей.

— Ну, считайте, что я буду в этот день рядом с вами. Причём — не я один, я не знаю — вам говорили или нет? Когда вы мне сказали, что вы в больнице и что все очень серьёзно, я взял и без согласования с вами написал в соцсетях: давайте помолимся за Александра Проханова.

И мы все — сотни, тысячи — все за вас молились.


— И мне это помогло. Спасибо всем. Потому что сегодня я уже чувствую себя более — менее славно.

А завтра самый вкусный блин, самый масляный, самый пропеченный — это я тебе, Саш, прямо из моих рук.

— Мы вас очень любим, Александр Андреевич. Поправляйтесь. Я позвонил вам, чтобы получить рецепт оптимизма. И я его получил.

— Обнимаю тебя. Спасибо.


беседовал Александр Гамов
berlin

Беседа Александра Проханова с Сергеем Кургиняном // "Завтра", №45, 13 ноября 2019 года

Царствие Небесное, где ты?

[Александр Проханов:]
— Сергей Ервандович, я смотрю твои спектакли. Первый, который я увидел, — это "Изнь", потом, с довольно большим перерывом, — "Крот". И совсем недавно, несколько дней назад, посмотрел твоего "Пастыря". У меня такое ощущение, что в этих спектаклях ты прибегаешь к небывалому для наших времён и для нашей эстетики приёму, когда ты включаешь энергии: в актёрах, в себе самом, в зрительном зале, — и с помощью этих энергий прорываешься сквозь коросту времени, сквозь мёртвые, холодные материи, сквозь засохшую пемзу квазиистории. Ты стремишься добраться, проникнуть к чему-то подлинному, глубокому — туда, где эта лава ещё текучая и пылающая. Ты хочешь туда погрузить свою руку, ты там, в этой лаве, нащупываешь таинственный кабель, находящийся под чудовищным — какие-то миллиарды вольт! — электрическим напряжением, и хватаешь этот кабель. Я хочу тебя спросить: вот если моё ощущение — верное, и тебе, в конце концов, удаётся ухватить этот обнажённый кабель, то как ты чувствуешь ответ? Ты чувствуешь удар?

[Сергей Кургинян:]
— Да.

[Александр Проханов:]
— Потому что ты, по сути, занимаешься смертельным делом без изоляции. Ведь те, кто с помощью "кошек" лазает на столбы электрические, они рискуют гораздо меньше, чем ты.

[Сергей Кургинян:]
— Ну, ты задел здесь самый стержень моей жизни. В театр я влюбился где-нибудь в 1967 году, в 1966-м даже, и всегда воспринимал его как таинство. То есть как прикосновение к этим энергиям. И ориентиром для меня была даже не классическая античная трагедия, а Элевсинские мистерии — вот эти длинные толпы людей, идущих, чтобы лицезреть что-то таинственное.

Безусловно, театр древнее других видов искусства, потому что он коренится в шаманских обрядах, в других ритуальных действах. И я всё время понимал, что заниматься-то надо только этим. Вот как начал я театром заниматься, так я этим и занялся. Я учился… В советское время и за границу-то не надо было ездить для этого: где-нибудь в Полесье были женщины, которые танцевали специальные обрядовые танцы, прося дождя, в Якутии можно было встретиться с шаманами… Я помню, как мне сказал один человек в рваном халате, сидящий на берегу горной реки: "Подбери любой булыжник, вот какой хочешь, гальку с реки — и принеси мне". Я принёс. Он вот так поставил руку — и галька распалась пополам.

То есть я всё время понимал, что есть какие-то огромные энергии, которые питают человеческую жизнь. И что если до этих энергий не докопаться, то любой изначально накалённый проект начнёт со временем обрастать коростами, и эти коросты его задушат.

А я, одновременно со своими паратеатральными поисками, конечно, хотел заниматься Красным проектом и почему-то верил, что буду обновителем коммунистической идеологии. У меня это совпало внутренне. И я просто всю жизнь искал, как человек подключается к энергиям, что происходит, когда он подключается, что такое символы, чем они отличаются от обычных художественных средств. Я читал по этому поводу всё, что мог, взаимодействовал, с кем мог, проводил постоянные эксперименты. Психологическая литература всегда лежала у меня на столе рядом с литературой философской и собственно художественной.

В мировом театре были те, кто вёл поиски в этом направлении. Был такой Ежи Гротовский, польский режиссёр, Питер Брук какое-то время с этим заигрывал, были Эудженио Барба и другие. И мы с ними через "железный занавес" как-то перестукивались, почти незримо.

Театр, который я создавал, претендовал на новую мистериальность. В сущности, основное, чем я хотел в своей жизни заниматься — резервными человеческими возможностями, сближением левого и правого полушарий.

Мои занятия политикой начались тогда, когда я понял, что у меня отняли страну. Я с этим смириться не могу. Я буду сражаться за то, чтобы забрать обратно отнятое. И я не хочу в эти новые клеточки вписываться. Но если бы было по-другому, я бы занимался резервными возможностями человека, правым и левым полушариями мозга, мистерией, таинством, символами, параллельными процессами в мышлении, глубинными эмоциями, пиковыми состояниями — вот тем, что делала трансперсональная психология. Я хотел бы этому посвятить жизнь.

Всё это меня всегда безумно волновало и спутывалось с какими-то странностями моей собственной жизни. Я никогда не забуду, как закрывали мой спектакль "Батум" по пьесе Булгакова о молодом Сталине, который я поставил в 1992 году в доронинском МХАТе: сжигали билеты, сдирали афиши… Лицо Дорониной меня тогда глубоко впечатлило — это надо было видеть. Она была чем-то испугана настолько, что находилась в погранично-обезумевшем состоянии. Что там могло случиться?

И вот я заново вернулся к теме Сталина, но только на сей раз сам написал пьесу под названием "Пастырь". От старого спектакля я оставил две булгаковские мысли: что была какая-то цыганка, которая убедила юного Сталина уйти из семинарии, и что Сталин поднимал тост за людей, которые хотят вернуть украденное солнце. Мне показалось, что Булгаков тут что-то угадал.

Что происходит, когда ты ставишь пьесу? Ты не можешь других людей интегрировать в пограничные состояния, если сам в них не интегрирован. Значит, ты туда ныряешь…

[Александр Проханов:]
— Ты докапываешься до этого кабеля не для того, чтобы испытать удар…

[Сергей Кургинян:]
— Нет.

[Александр Проханов:]
— И твои состояния — они не самоцель?

[Сергей Кургинян:]
— Нет.

[Александр Проханов:]
— Это инструментарий.

[Сергей Кургинян:]
— Конечно.

Collapse )
berlin

Александр Проханов // "Завтра", №16, 24 апреля 2019 года

Ногою твёрдой стать в Приморье

Беседа главного редактора газеты «Завтра» Александра Проханова с губернаторо Приморского края Олегом Кожемяко.

[Александр Проханов:]
— Олег Николаевич, рад возможности побывать на вашей земле, такой дорогой каждому россиянину. Я поставил перед собой довольно амбициозную задачу, связанную с формулированием российской идеологии, в которой мы все так нуждаемся. И вот двигаюсь по городам и весям, и в каждом регионе стремлюсь выявить его глубинную сущность, его сокровенную тайну, сокровенную мысль. Стремлюсь показать, как, исходя из своей истории, из своего ландшафта, из типологии людей, которые здесь живут, из драм и бед, которые переживал регион, из побед, которые он одерживал, — как из всего этого регион формирует своё миросознание, выводит идеологическую формулу. То есть я занят, по существу, поиском региональных идеологий. Приехал в Приморье, побывал на заводе "Звезда", на острове Русский, в порту Находка. И у меня уже накопилось столько впечатлений! Грандиозный регион!

Вы сами, Олег Николаевич, — человек дальневосточный. А что вы ощутили, когда пришли в регион губернатором?

[Олег Кожемяко:]
— Как вы знаете, Александр Андреевич, я родился в этом регионе, провёл детство, юность, студенческие годы, взрослая жизнь здесь началась. Отсюда я шагнул в политику: был депутатом Законодательного собрания края, в 2002 году представлял Приморский край в Совете Федерации.

Здесь мои родители жили, родился мой сын, здесь он живёт и работает. Для меня Приморский край — земля близкая, родная, она является моей по всей своей сути. Я здесь живу и очень комфортно себя чувствую.

[Александр Проханов:]
— Россия огромна, состоит из разных регионов, все они непростые, у нас вообще нет простых регионов. Но всё-таки в Центральной России регионы достаточно умеренные. А ваш регион — очень бурный, он включён в один из трёх геостратегических проектов сегодняшней России: "Арктика", Южный (Крымский) и Дальневосточный. И проект Дальнего Востока — это громадная и до конца, может быть, не прорисованная модель русской экспансии в Тихоокеанский регион. Что из себя представляет этот геостратегический проект — "Дальний Восток"?

[Олег Кожемяко:]
— Дальнему Востоку нельзя не уделять особого внимания. И такое повышенное внимание было всегда: в царское время, когда сюда прочно ступила нога России, был основан город Владивосток. Россия активно внедрялась в регион в начале XX века — при Витте и Столыпине… Грандиозной была эпоха освоения большого Дальнего Востока в период 60—70-х годов прошлого века, когда была принята программа по социальному, экономическому и военно-промышленному развитию Дальнего Востока. И, конечно, новый вектор развития придал нашему краю президент Владимир Владимирович Путин, который уделяет огромное внимание Дальнему Востоку, видит в этом стратегическое преимущество России на Востоке. Ведь нельзя не учитывать тот фактор, что в Азиатско-Тихоокеанском регионе сосредоточено 50% населения Земли, создаётся 60% мирового валового продукта. Поэтому, конечно, не пользоваться возможностями, преимуществами, что даёт Дальний Восток в мировых масштабах, в плане влияния России на те или иные экономические, социальные процессы, невозможно. И не учитывать потенциал Приморья, где есть незамерзающий порт, железная дорога, попросту нельзя. Государство вкладывает значительные денежные средства в развитие Дальнего Востока, видит здесь огромные перспективы, потенциал, нереализованные возможности, которые предстоит реализовать. На Дальнем Востоке есть природные ресурсы, которые нужно перерабатывать и поставлять в готовом виде на рынок — как мировой, так и внутренний. Нам есть что предложить и миру, и нашим согражданам. Здесь — неосвоенные территории, которые можно и нужно заселять. Здесь открыты возможности интеграции Азиатско-Тихоокеанского региона через Дальний Восток и в Россию, и в Европу.

На этом участке, эдаком восточном форпосте, как раз и будут происходить все те процессы, которые значительным образом повлияют и на экономику страны, и на её стратегическое международное положение. Мы понимаем суть поставленных перед нами задач и вместе с правительством, вместе со всеми людьми, которые здесь живут, реализуем их и будем реализовывать и в дальнейшем.

Collapse )
berlin

Александр Проханов (интервью) // "Комсомольская правда", 25 февраля 2018 года




Александр Проханов: Свое 80-летие мне хотелось бы встретить в Сирии среди наших летящих боевых колесниц

Сегодня писателю-буревеснику — 80 лет. Проханов — человек ну очень необычный. Интервью у него так просто не возьмешь. Тем более, что (знаю уже по опыту) недели за две до своего юбилея он имеет давнюю привычку пропадать из поля зрения журналистов. Да так — что не найдешь. Но мне все же удалось застать Александра Андреевича на его конспиративной квартире.

«Эту песню я нашел под Смоленском. Еще В ХVIII веке»

Захожу — а Проханов спит на диване... Укрывшись солдатским одеялом.

— Александр Андреевич, я так и знал, что вы укрываетесь солдатским одеялом!

— Да, и еще вот посапываю... Саш, ну, ты сам подумай — а чем же еще, по-твоему, должен укрываться Проханов?

— Логично.

— Надеюсь, ты не на долго. Вот минут 10 тебе хватит? А то я не спал всю ночь!

— Да?

— Потому что — вот прямо перед твоим приходом — закончил роман и, видимо, он настолько меня израсходовал, что моя голова взорвана.

Роман во мне все еще бушует, и не дает покоя. Создание романа — это создание судеб. И эти судьбы, хоть они и на бумаге, — а все равно живут. И когда ты с ними расправляешься, отправляешь в ту или иную сторону, они мстят. И вот, по-видимому, этот мой роман мучает меня ночами...

— А можете сказать, что это за роман? И покажете ли его читателям «Комсомолки»?

— Роман очень трудно пересказывать. Всегда возникает какая-то банальность.

Роман можно спеть только…

Я сразу понял, на что намекает писатель-буревестник, который (по совместительству) всю жизнь коллекционирует бабочек (из горячих точек, их в его коллекции — несколько тысяч) и собирает разбойничьи песни (а их — несколько сотен). Ну, и запел одну из таких песен из репертуара моего старшего товарища — я нарочно ее выучил к этой нашей встрече...

— Как во наших да полях, как во наших да поля-я-ях
Урожая да нема-а-а.
Только выросла одна, только выросла одна-а-а
Кучерявая верба-а-а.

Проханов тут же окончательно проснулся и запел красивым баритоном...

— Как под этой да вербой, как под этой да вербо-о-ой
Да солдат битой лежа-а-ал.
Он лежит да не лежит, весь израненный лежи-и-ит,
Весь израненный лежи-и-и-ит.

Проханов взмахнул рукой — и следующий куплет мы уже пели в два голоса.

— В головах-то у него, в головах-то у него-о-о-о
Вороной от конь стоя-я-ял.
Во ногах-то у него, во ногах-то у него-о-о-о-о
Золотой от крест лежа-а-а-ал.

— А эту песню вы где нашли?

Collapse )