Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Дворец


С Яковом Фёдоровичем Семёновым я познакомился задолго до того, как увидел его лично. Говорится: «По делам их узнаёшь их». В конце 1979 года я приехал в Кабул. И первое, что я увидел, — это Тадж-бек, дворец, в котором обитал президент Афганистана Амин. Расположенный на окраине города, на рыжих безлесных холмах, издали дворец казался янтарным, парящим в небесах. Но когда я приблизился к нему, увидел, что в окнах разбиты стёкла, из некоторых окон тянутся вверх чёрные языки копоти. Этот дворец за несколько дней до моего прибытия штурмовала группа спецназа КГБ «Зенит». Она совершила вторжение во дворец, прошла сквозь огонь и воду, ликвидировала охрану, достигла верхнего этажа, где жил Амин, и расстреляла его. Так начиналась Афганская война.

Перед входом во дворец стоял «мерседес» — личная машина Амина. Она вся была исстреляна пулями, в ней не было живого места, и только дверца уцелела. Я потянул за дверцу, растворил её, а потом отпустил. Она легко вернулась на место и тихо чмокнула. Этот звук напоминал звук поцелуя. Этот поцелуй превратился для меня в кровавое месиво, которое покрывало ступени дворца. На ступенях валялись кольца от гранат, окровавленные бинты, обронённые во время атаки автоматные рожки. Было видно, как атака перемещалась с первого этажа на второй и выше.

На самом верхнем этаже находился деревянный резной золочёный бар, и в этом баре на резьбе мне показали следы автоматной очереди. Эту автоматную очередь выпустил командир группы «Зенит» Яков Семёнов, уничтожив этой очередью Амина. И Яков Семёнов по рации передал в штаб, который руководил штурмом, сигнал: «Главному конец». Это означало, что Амин уничтожен.

Уже потом, в Москве, когда Яков Фёдорович был у меня в гостях, и мы сидели за рюмкой, он неторопливо рассказывал о всей сложности этой операции, которая мучительно готовилась, несколько раз откладывалась. Незримо велась разведка, исследовались огневые точки, расположение охраны, и, наконец, мобильные группы «Зенита» на нескольких боевых машинах пехоты по серпантину поднялись к дворцу и начали штурм. А сверху, с холмов, била по дворцу зенитная установка «Шилка», уничтожая огневые точки у окон.

Яков Семёнов стал человеком-легендой, одним из первых, кто открыл в Афганистане огонь, и с этими автоматными очередями началась грозная, до сих пор неведомая, оболганная и малоизученная Афганская война.

Мы встречались с Яковом Семёновым не однажды: и в Москве, и ещё раз в Кабуле, на вершине горы, где стояла телевизионная башня и размещалась группа спецназа. Он был героем нескольких моих книг. Роман «Дворец» посвящён ему, Якову Семёнову.

Получив свои раны и свои награды, Яша оставил службу в КГБ и уехал в Карелию, откуда он родом. Когда я двигался по окровавленным лестницам дворца, мне казалось, что туда врываются великаны, сокрушая всё на своём пути. Но когда я увидел Яшу, этого невысокого, очаровательного, с застенчивой улыбкой карела, я был поражён его несоответствию придуманному мной образу.

Яков Фёдорович стал директором Национального парка Карелии, природного заповедника. После кровавых жестоких лет, проведённых в войне, с оружием, ему досталась восхитительная, любимая им карельская природа: леса, студёные реки, озёра, медведи, прилетающие летом лебеди. Это было ему наградой: после войны окунуться в волшебный и божественный мир природы.

Я благодарен ему бесконечно за то, что он устроил мне великий праздник: пригласил в свою родную Карелию, сел за руль внедорожника и повёз меня в далёкие леса, в деревню Вохтозеро, где я когда-то работал лесником, и где прошли наши первые месяцы с женой, которая приехала ко мне из Москвы. То были восхитительные дни: синие озёра, негасимые зори, летящая над озёрами гагара, роняющая в воду одинокую каплю, и эта капля расходилась множеством медленных, тягучих серебряных кругов. Это было место, где я был по-настоящему счастлив. И вот теперь, через много лет, он привёз меня в эти драгоценные места.

Мы сидели около избы, в которой я когда-то жил, за маленьким столиком, стоящим на берегу озера. Вышла хозяйка, сестра той хозяйки, что принимала тогда нас с женой. Мы вытащили бутылку водки, поминали всех усопших: поминали тех, кто погиб во время штурма, поминали тех, кто ушёл из этой избы. Я смотрел на Яшу, на его тихое, умиротворённое лицо с обожающими глазами и думал, что Господь дал ему жизненную долю, которая не даётся обычному человеку. Дал страшную, кровавую войну, подарил восхитительную, божественную природу... А потом, когда Яша оставил заповедник, он стал одним из высоких руководителей космического учреждения — Научно-производственного объединения имени Лавочкина, которое занималось построением спутников. Водил меня по цеху, где создавался очередной спутник. А рядом стояли похожие на космических насекомых фантастические существа с раскрытыми перепончатыми крыльями, с длинными усами, со множеством тонких ножек. Этот спутник, предназначенный для полёта, был почти готов. Рабочие завершали на нём последние монтажные операции, и Яков касался спутника так бережно, как будто это была живая бабочка, и что-то отправлял с этим спутником в дальний космос, ожидая ответа. Быть может, ответ, который он ожидал, был о бессмертии, был о любви и красоте, был о вечной природе, где нет насилий, нет войн и не нужно штурмовать дворцы, а все дворцы — это прекрасные чертоги, где живут счастливые и добрые люди.

Он ушёл тихо, почти незаметно для публики. О его кончине не было телевизионных программ, хотя он был для Родины важнее и значительнее, чем любые актёры, любые режиссёры, поминовению которых посвящают передачи. Он был опорой, на которой зиждется государство, тем народным человеком, что, выйдя из народа, продолжает служить своему народу, не порывая с ним связи ни на секунду.

Помню, как мы попали с ним в чудесный карельский лес. Там росла высокая берёза, и на этой берёзе были особые наросты, которые в народе называются чагами. Мы отломали эти целебные чаги, принесли в избу и сделали из них отвар. А потом, развеселившись, стали друг друга называть чагами. Он был «Чага-1», а я был «Чага-2». И, когда мы переговаривались по телефону, он начинал свой звонок так: «Я — Чага-1, я — Чага-1. Чага-2, как слышите меня? Приём». И я отвечал ему тем же самым.

Однажды на встрече нашего Изборского клуба я познакомил Яшу Семёнова с Джульетто Кьезой, итальянским мыслителем, философом и политиком. Они долго сидели, а потом не могли встать, потому что были весьма пьяны, и, обнявшись, покинули помещение клуба. Яша долго не давал о себе знать, и мне казалось, что он улетел с Кьезой в Рим.

Теперь его нет со мной, и мне его не хватает. Я помню, как мы сидели с ним на берегу стремительной, чистой лесной реки: то голубой, то розовой, то серебряной. Из воды выступал крупный валун. Река постоянно его лизала: то накрывала с головой, то обнажала его розовую вершину. Мы смотрели на эту реку, и каждый думал о своём. Эта река жизни несла мимо нас все наши прожитые годы. Она была той рекой, у которой нет ни устья, ни истока, была рекой времени, и по ней текут все человеческие жизни.

Дорогой Яша, как хочу тебя увидеть, увидеть твою улыбку, пожать твою мужественную руку. Знай: мне тебя не хватает.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №27, 8 июля 2020 года

При дверях


Парад Победы был великолепен. Песни военных лет, что звучали на Мамаевом кургане, вызывали слёзы, а у иных — рыдания. Праздничный салют был бесподобен. Казалось, это нашествие света, красоты имело космическое происхождение: оттуда, из космоса к земле посылались эти волшебные букеты, эти бесподобные соцветия.

Теперь всё это кончилось. Что же дальше? Одолев коронавирус, куда пойдёт страна? Будет с энтузиазмом открывать кафе, фитнес-центры и парикмахерские? А где же нобелевские лауреаты? Где великие русские умы? Где лучшие мировые открытия? Где поэты и художники, создающие бессмертные произведения искусства? Где Алфёров, где Шолохов? Русские люди, замученные хворями, бедами, ожиданиями будущих напастей, смотрят в землю и перестали смотреть на звёзды, им невдомёк, что мир находится накануне грандиозных перемен, небывалых открытий, что всё это невидимо стоит у порога.

Уже созданы великие технологии. Спроектированы грандиозные машины. Продуманы новые формы человеческого общежития, человеческого духовного бытия. Люди не знают об этом. Только немногие, обладающие болезненной интуицией, чувствуют того, кто стоит при дверях.

Русскому человеку перестали говорить о возвышенном. Его потчуют скандалами и сенсациями, лицедеями, которые под старость предаются утехам, унизительным связям, жалким, напоказ, отвратительным представлениям. Героями информационного пространства становятся реконструктор, возомнивший себя Наполеоном и зарезавший барышню, актёр, в пьяном бреду убивающий человека, хулиган, зарезавший жену, или борец за права человека, который на одной ноге готов простоять целые сутки в одиночном пикете. Где герои нашей техносферы, творцы наших вооружений, энтузиасты марсианского проекта?

В Петербурге сошёл на воду невиданной мощи ледокол. О нём говорилось вскользь. Мы не знаем имени генерального конструктора, который объял в своём сознании всю Арктику: её льды, её небо, её климат, её бескрайние расстояния, — и изобрёл этот удивительный ледокол. Кто построил корпус этого ледокола из новых сплавов, из новой стали, способной дробить четырёхметровый лёд? А новый ядерный реактор, который потребовал новых вычислений, новых знаний, новых технологий, — кто его создатель, кто свёл всё воедино и вписал этот грандиозный корабль в русское арктическое мироздание? Мы не знаем об этом. Изнурительные ток-шоу толкут воду в ступе. Почти не осталось серьёзных газет и журналов.

Президент Трамп доживает последние месяцы. Ему уготован ужасный конец. Байден, который победителем въедет в Белый дом, не предложит Америке новый образ будущего, не спасёт Америку от отвратительной смуты, охватившей страну.

Но вот вице-президент, которого ещё нет, — кто он, этот загадочный молодой энтузиаст-демократ? Явится ли в его лице новый Макнамара, который осуществит проект трансформации Америки, прекратит её мучительное топтание на месте и переведёт великую страну в шестой технологический уклад — в это загадочное новое бытие, где сгорят все прежние старомодные представления о труде, отдыхе, праздности, машине, природе, человеке. Но американцы не знают об этом. Великая американская литература: Хемингуэй, Скотт Фицджеральд, Сэлинджер, — творила великий американский дух, была свидетелем настоящего и пророком будущего. Великая американская архитектура: Мис ван дер Роэ, Салливан, Райт — создавала архитектурные объёмы, архитектурные шедевры, которые, как раковины, принимали в себя растущий американский социум, были законодателями стиля и моды, диктовали эстетику автомобилей, самолётов, кораблей, причёсок и авторучек. Нет больше великой американской литературы, нет великой американской архитектуры. Всё подмяло под себя низменное, приземлённое. А когда развязаны все инстинкты, человек превращается в животное белого или чёрного цвета.

Но это не навсегда, ненадолго. Подрастает новое поколение великих архитекторов, планирующих города, цифровую эру. Развивается новое поколение прозаиков и поэтов, для которых цифросфера — это не земной ГУЛАГ, не воплощение ада, а восхитительная реальность, где человечеству предстоит совершить чудеса научных открытий и божественных откровений.

Что ждёт Россию? Парады, концерты, фестивали? Или среди непрерывных развлечений, слепящих глаза шутих в русском обществе уже родился великий преобразователь, прерывающий русскую остановку, дающий народу новое задание, казалось бы, непосильный, невыносимый урок, который так мощно и неповторимо способны выполнить только русские?

Американцам, которые порушили все свои памятники, Россия подарила памятник Дзержинскому, который стоит теперь на лужайке у Белого дома.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №23, 10 июня 2020 года

Кончина пастыря

Скончался отец Пётр (Кучер), духовник Боголюбского монастыря, человек огромной души и неколебимой мощи.


Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.

Скончался отец Пётр (Кучер), духовник Боголюбского монастыря, человек огромной души и неколебимой мощи. Он духовно окормлял триста сестёр этого великого русского монастыря. Да что там триста сестёр! К нему на благословение, на исповедь тянулись тысячи людей из окрестностей, из дальних русских углов. И он наставлял, наущал, брал на себя их грехи. Какое счастье, что мне довелось исповедоваться у отца Петра, и я ещё чувствую стук его перстов сквозь епитрахиль, когда по завершении исповеди он накладывал на меня крестное знамение.

Он был фронтовик, с боями брал Кёнигсберг, был ранен, награждён орденами и медалями. Он бесстрашно боролся со злом и в дни военных тягот, и в мирные дни, омрачаемые невидимой бранью.

В его монашеской келье на одной стене висели изображения всех русских царей, всех Романовых. А на противоположной стороне висели портреты Сталина, Жукова и Маринеско. «Почему Маринеско?» - гадал я. Видимо, этот отважный подводник, покоривший морские пучины, был особенно близок ему своим страстным стремлением к Победе.

Отец Пётр был великий пастырь – строгий, грозный и милостивый. Мы приехали к нему в Боголюбово всей нашей газетой «Завтра», он вышел к нам: сухощавый, с острыми плечами, которые выступали из-под подрясника, в высокой, отороченной мехом шапке, с зорким, блестящим, моментально вспыхивающим глазом. Он выслушивал нас, и не учил нас, наставлял, а просто просил молиться. А потом он благословил каждого из нас подняться на колокольню и ударить в колокол. Гулы этого колокола летели в открытые бескрайние поля, где белел, как лебединое пёрышко, храм Покрова на Нерли.

Он подвергался гонениям. Ещё бы! Монах, верующий в Христа, и при этом сталинист. И при этом страстный молитвенник за убиенного царя-мученика. Иным, церковным чиновникам, это казалось крамолой. Другим, светским, это казалось вызовом. Его, как могла, защищала его паства, защищали его духовные чада. Защищали и мы, грешные. Заступались за великий монастырь и великого пастыря на центральном телевидении, отбивали атаки ненавидящих и заблудших.

Он говорил, что Россию ждут нелёгкие времена, тяжелые испытания, просил готовиться к ним духовно. Пересказывал пророчества афонских старцев, которые предвещали великую войну. И отец Пётр верил, что Россия, как и из века в век, победит в этой войне, в этой кромешной брани.

Пусто без него, горько. Отец Пётр, с твоей кончиной твои духовные чада осиротели. Не забудь о нас и на небе, молись о нас на небесах. Память о тебе, отче, перейдёт из рода в род.
berlin

Александр Проханов // "Завтра", №23, 12 июня 2019 года

Диво дивное

Каждая русская земля неповторима, восхитительна и таинственна. Из неё на свет Божий век за веком выходят поколения людей, живут под солнцем, совершают свои труды, подвиги, воюют, молятся, возделывают пашни, закладывают храмы, а потом уходят с земли, покидая этот солнечный мир. Но не исчезают бесследно, а продолжают жить по берегам рек, в борах и дубравах, в названиях городов и селений, в воспоминаниях народившихся вновь поколений. Каждая русская земля имеет своё имя, произносит своё слово, окликает нас этим словом, вносит это слово в неумолчный, громогласный хор, в котором поётся о великой России, о русском чуде и о русской мечте. Так думаю я, скитаясь по нижегородским дорогам, стремясь услышать это вещее слово, угадать неизречённую мечту.

Я — в Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском монастыре. Много в России чудесных монастырей, несравненных храмов, и каждый, соединяя небо и землю, питает Россию божественными соками жизни.

Монахиня мать Макария — мой поводырь по монастырю. Дивеевский монастырь, среди прочих монастырей России, единственный, который выбран Пресвятой Богородицей как её чертог. Богородица, однажды посетив Дивеево, уже не покидает его. Она незримо присутствует здесь каждый день, и всякий, кто идёт по Дивеевской канавке, повторяя путь, который проделала Богородица, окружая Дивеево непроницаемой завесой красоты, любви, каждый ощущает её присутствие. Одному она явится как промелькнувшая прозрачная тень, другой вдруг ощутит благоухание роз, третий радостно заплачет, исполненный чудесного волнения. В Дивеево со всей Россией стекаются тысячи и тысячи богомольцев. Пятьсот сестёр, проживающих в монастыре, направляют свои усилия на то, чтобы принять верящих в чудо паломников, окормить их телесно и духовно. И отпустить обратно в мир этих просветлённых людей, чтобы они несли из Дивеево в русский народ, занятый великими трудами, переживающий часы уныния и печаль, свет, чтобы русские люди не пали духом, чтобы любили друг друга. Дивеево — снежно-белое, изумрудно-зелёное, солнечно-золотое — охраняет Россию от тьмы и напасти, накрывает её волшебным Богородичным покровом.

Так чувствовал я Дивеево, находясь среди очаровательных школьников, учеников Дивеевской православной гимназии. Эта гимназия — в палатах, где когда-то останавливался последний русский царь с императрицей. И теперь на стене этого дома устанавливается памятная доска. Так думал я, глядя, как дивеевские монахи провожают мощи Серафима Саровского в дальнее странствие в Лондон, где их ждут на православном соборе.

Дивеево — это диво дивное, драгоценное место в нижегородской земле.

Collapse )
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №3, 19 января 2017 года

От автора. События, приведённые в публикуемом тексте, являются вымыслом и не имеют ничего общего с действительностью. У персонажей, фигурирующих в повествовании, нет реальных прототипов. Совпадение имён тех, кто фигурирует в тексте, с реально существующими персонами является результатом эстетических ухищрений и ни в коей степени не должно побуждать читателя искать в героях романа реальных людей.



Невзороф.Live

главы из нового романа

Глава 24. Радиоигра

Александр Глебович Невзороф влюбился в левое ухо Марины Королёвой. Марина Королёва была глуховата на левое ухо, и Невзороф любил бесшумно подкрасться к ней с левой стороны и громко крикнуть, от чего Марина Королёва пугалась и покрывалась гусиной кожей. Невзороф припадал устами к левому уху Марины Королёвой и что-то непрерывно шептал. Правое ухо Марины Королёвой чувствовало себя обездоленным, ревновало к левому уху и донесло о странном поведении Александра Глебовича Невзорофа в органы ФСБ. Дело попало к молодому талантливому майору-разведчику, который одновременно был набожным иноком и совершал паломничество в разные русские монастыри. Его звали Всеволод Чаплин. Он был благообразен, голубоглаз, носил поверх рясы большой православный крест, который одновременно служил ему тайным переговорным устройством.

Услышав о необычной любви Александра Невзорофа к левому уху Марины Королёвой, отец Всеволод не стал действовать напрямую, а прикинулся врачом, специалистом по уху, горлу, носу. Он вставил подслушивающее устройство в нос Марины Королёвой и убедился, что шёпот Александра Невзорофа — это сеансы связи. Расшифровщики вскрыли коды переговоров, и в первом же сеансе связи неизвестный радист, размещавшийся внутри Марины Королёвой, передал шифровку: "Я второй, я второй, как слышите меня? Дядя получил чемодан. Большое спасибо".

В ответ прозвучало: "Я первый, я первый, готовлю второй чемодан, жди посылку. До связи". "Первым" называл себя Александр Глебович Невзороф, а "вторым" оказался киновед Дондурей, который использовал Марину Королёву как конспиративную квартиру.

Инок Всеволод Чаплин созвал команду единомышленников и сотрудников, состоящую из работников газеты "Завтра". Они нагрянули на место обитания Дондурея среди ночи, когда тот настраивал рацию, и арестовали его. Сначала Дондурей отпирался. Он был футбольный фанат и с нетерпением ждал, когда в России начнётся Всемирный чемпионат по футболу. Инок Всеволод нашёл его слабое место, стал показывать ему кинофильм "Александр Невский", где князь грозно восклицал: "Кто с мячом к нам придёт, от мяча и погибнет". Страх погибнуть от футбольного мяча расколол Дондурея, и он признался, что работает иностранным агентом.

Инок Всеволод Чаплин решил втянуться в радиоигру. В конце концов было выяснено, что Александр Глебович Невзороф готовит удар по русским монастырям. В предместьях Лондона, куда он часто наведывался, он разместил пусковые установки, откуда готовился нанести удар по обителям. Он разработал сверхточное оружие, которое неслось на гиперзвуковой скорости и было неуязвимым. Однако инок Всеволод Чаплин послал в Лондон своих сотрудников из газеты "Завтра", чтобы те нанесли вред новому сверхточному оружию Александра Невзорофа и спасли тем самым русские монастыри.

Первым объектом удара был псковский Спасо-Елеазаровский монастырь, в котором в своё время подвизался старец Филофей, автор теории "Москва — Третий мир". Этот монастырь особо раздражал Александра Глебовича Невзорофа и подлежал уничтожению. На пусковую установку была доставлена ракета типа "земля-земля", которая называлась "Леся Рябцева-1". За несколько минут до пуска к ней подкрались мужики из газеты "Завтра" и отвёрткой покрутили у неё в головной части, что сбило прицел. "Леся Рябцева‑1" бурей огня выскользнула из направляющей установки и помчалась в сторону России, но обошла Спасо-Елеазаровский монастырь стороной, потому что сбилась с курса, и угодила в студию, где в это время Нателла Болтянская пела свои лирические песни, посвящённые холокосту, а также недавно умершему премьеру Израиля Ицхаку Рабину, он же Шимон Перес. Ракета "Леся Рябцева-1" ударила в струны гитары, на которой играла Болтянская, и та вынуждена была прекратить песнопения. Она осмотрела упавшую ракету, которая не сумела взорваться, и обнаружила дефекты в её головной части. Она тут же позвонила иноку Всеволоду Чаплину и передала ракету ФСБ.

Вторым объектом удара был Троице-Сергиевский монастырь под Москвой. Его особенно не любил Невзороф, потому что однажды в детстве во время паломничества в трапезной монастыря ему дали плохо просоленные грибы, и он некоторое время страдал желудком. Теперь монастырь ожидало возмездие. На пусковую установку доставили сверхмощную ракету, которая именовалась "Евгений Ясин-2". Ракета несла в себе заряд страшной разрушительной силы. Мужики-диверсанты из газеты "Завтра" прокрались к пусковой установке и насыпали в ракету песок. В ракете и так было много песка, и эта добавочная горсть расстроила всю систему наведения. Ракета помчалась к цели, рассеивая в пространстве огромное количество песка. И люди думали, что это песчаная буря, которую ветер принёс из Сахары. Ракета "Евгений Ясин-2", обогнула Троице-Сергиевскую лавру стороной и ударила в редакцию "Эха Москвы", где в это время редактор Алексей Венедиктов проводил планёрку. Всех засыпало песком. Члены редколлегии во главе с самим Алексеем Венедиктовым долго на верблюдах выбирались из-под песчаного бархана, страдая от жажды и несусветной жары. И только Наргиз Асадова, рождённая в Сахаре, чувствовала себя хорошо и утоляла жажду из сосцов верблюдицы. Обломки ракеты "Евгений Ясин-2" Алексей Венедиктов передал ФСБ в руки инока Всеволода Чаплина.

Третья ракета называлась "Ксения Ларина-3". Это была самая совершенная ракета из серии "земля-земля", и она предназначалась для удара по Боголюбскому женскому монастырю. Однако партизаны из газеты "Завтра" прокрались к пусковой установке и ввинтили в хвостовую часть ракеты стальной болт. Болт не ввинчивался, до старта оставались считанные минуты, и мужики из газеты "Завтра" сорвали резьбу болта, но всё-таки всадили его в хвостовую часть ракеты "Ксения Ларина-3". И эта ракета не попала в Боголюбский монастырь, прошла мимо цели и угодила в аудиторию, где проходил творческий вечер поэта Дмитрия Быкова. Она упала к ногам Дмитрия Быкова, которому в это время все пели дифирамбы, не взорвалась, а истекла неизрасходованным топливом, от чего у всех присутствующих стали слезиться глаза и возник дикий кашель. Дмитрий Быков обнаружил в задней части ракеты большой железный болт, но не стал его вывинчивать, а передал всё изделие в руки инока Всеволода Чаплина.

Таким образом, в руках ФСБ, а также Русской Православной Церкви оказались обломки трёх ракет. Их тщательно изучили, сфотографировали, разгадали иноземные секреты. Обломки решили разослать по церковно-приходским школам, чтобы дети могли убедиться в существовании масонских кругов, ненавидящих Россию и Православную Церковь.

Понимая, что его постигла неудача, Александр Глебович Невзороф задумал использовать другие средства. Он решил забросить писателя Виктора Шендеровича в конференц-зал, где в то время проходил Всемирный русский собор, полагая, что Виктор Шендерович станет источником эпидемии, и все иерархии Православной Церкви тут же погибнут от неизвестной болезни. Однако Виктора Шендеровича столько раз забрасывали, что он утратил свою тлетворную силу. И когда он был заброшен в конференц-зал, где заседали иерархи, лишь некоторые из них стали чихать, прикрывая бороды носовыми платками. А Виктора Шендеровича из конференц-зала снесли на задний двор, где он лежал на ветру и быстро утратил свою токсичность.

Тогда Невзороф решил послать в русские монастыри Юлию Латынину, которая должна была рассказать монахам о связи Центробанка с духами преисподней и искусить русское духовенство, раздав всем монахам пластиковые карточки, на которых тайными чернилами начертано число зверя. Однако среди монахов был старец с Афона, который разгадал злой замысел, запретил братии принимать пластиковые карточки, а когда Юлия Латынина пришла в монастырь, то игумен, только что отринувший по наущению патриарха свой дорогой, усыпанный алмазами посох, отдубасил Юлию суковатой лесной палкой, которую использовал теперь в качестве жезла.

И здесь Александра Глебовича Невзорофа постигла неудача, и он решил зайти с другой стороны: подобраться к монастырям через китайский Великий шёлковый путь, откуда его никто не ждал. Он сшил себе китайский шёлковый халат и под музыку пекинской оперы вступил на Шёлковый путь. Первое, что он увидел, — это сидевшие на обочине нарядные люди в шелках, окружённые бамбуковыми зарослями, читающие вслух стихи Ван Вэя.

— Кто эти люди? — спросил Невзороф у проходящего путника.

— Это китайские мандарины, — был ответ.

— Давно я не ел мандаринов! — воскликнул Невзоров и кинулся сдирать с сидящих людей шкурки, отламывать от них дольки и вкушать сладостную мякоть плодов.

Шагая по Шёлковому пути, он увидел терракотовую армию. Тысячи воинов, вооружённые мечами и копьями, стояли в строю, облачённые в доспехи и шлемы. У всех были строгие, длинные лица, и все они шли на выборы голосовать за партию "Яблоко". Однако, дойдя до избирательного участка, не нашли искомой урны и вынуждены были вернуться ни с чем в эпоху династии Цин.

А в это время Александр Глебович Невзороф подвергся нападению драконов. Они вились над его головой, сверкали чешуёй, хлопали перепончатыми крыльями. Это были представители экономического блока в правительстве. Драконами были Улюкаев, Силуанов, Набиулина, глава Сбербанка Герман Греф, Дворкович, Шувалов, здесь были профессора Высшей школы экономики, представители других финансовых институтов. Они налетели на Невзорофа, но не желали ему зла. Это были добрые, светлые драконы — драконы света. Они вились вокруг Невзорофа, некоторые садились ему на голову, иные справляли малую нужду. И все они наущали Невзорова, как достичь русских монастырей и нанести им непоправимый вред.

Они вывели его с Великого шёлкового пути на автотрассу "Дон". Невзорофу казалось, что удобная трасса прямым путём приведёт его к желанной цели. Но дорогу ему преградили дальнобойщики. Инок Всеволод Чаплин подсказал дальнобойщикам, что Александр Глебович Невзороф является хозяином системы "Платон", от которой дальнобойщики страдали. Дальнобойщики схватили Александра Глебовича Невзорофа и решили его колесовать. Они сняли колесо с одной из фур, поместили внутрь баллона Александра Глебовича Невзорофа и поставили колесо на место. Фура покатилась по дороге, но не по трассе, а по просёлку. Александр Глебович Невзороф, находясь внутри колеса, очень страдал от колдобин и ухабов. А когда колесо начинало спускать, к нему подключали компрессор и подкачивали воздух, от чего у Александра Глебовича Невзорофа глаза выкатывались на лоб.

В таком виде уже в Москве Александра Глебовича извлекли из баллона, и он предстал перед Синодом. Синод показал Невзорофу все его прегрешения от малых лет, когда он живьём съел божью коровку, зловредных юношеских увлечений, когда он потрошил живых хомячков, вплоть до зрелых лет, когда он, пользуясь слабостями доброй женщины Марины Королёвой, вошёл в безнравственную связь с её левым ухом, многократно пугал доверчивую женщину и, злоупотребляя её добротой, нанёс немалый вред отечеству. Синод приговорил Александра Глебовича Невзорофа к постригу и к ссылке в северный сибирский монастырь, где было много мошки. Невзороф взмолился не посылать его на север, где много мошки, ибо в детстве его укусила вошка, и с тех пор он очень боялся мошки. Синод вошёл в его положение, но, борясь в Александре Глебовиче Невзорофе не с ним самим, а с его грехами, принудил его изменить пол. Операцию по изменению пола решили поручить Юрию Кобаладзе, который в этом деле был большим умельцем. Операция прошла успешно, и в клинике Юрия Кобаладзе появилась новая пациентка Александра Глебовна. Позднее она приняла постриг и жила в одной из отдалённых северных обителей под именем монахини Лепрозории.

продолжение
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №48, 1 декабря 2016 года

condom.jpg

Дух «празднословный и лукавый…»

Кто они, эти люди, в ком образ православного креста вызывает бешенство? Вид монашеского клобука или священническая ряса порождает злую иронию? Зрелище монастырской стены или пасхального шествия заставляет злословить и брызгать ядовитой слюной? Откуда явился этот дух "празднословный и лукавый"? Почему участились нападки на русские монастыри, на церковные алтари, на священные тексты, в которых божественная мудрость тысячу лет освящает дух народа, указывает ему путь к свету, справедливости и любви?

Свято-Никольский Черноостровский монастырь под Малоярославцем. Славное место для всякого русского сердца. Здесь в 1812 году шли бои с французами, и войско Кутузова не пустило врага на хлебную Калужскую дорогу, а погнало его назад в Европу по обугленной, бесхлебной Смоленской, где Наполеон бесславно погубил свою армию и, отмороженный, умчался в Париж. Сам монастырь с его белыми храмами, каменными белоснежными стенами воздвигнут в честь восхитительной русской победы. Пережив разруху и запустение, трудами монахинь он превращён в цветущее место, летом утопающее в розах, а зимой сияющее среди синих русских лесов и сверкающих льдом речек. Сто двадцать монахинь нашли в монастыре своё утешение в вечных трудах и молениях, они собирают к себе множество паломников и богомольцев. В детском приюте обрели свой монастырский дом дети, которые потеряли свой дом в миру, кого бросили родители, кто был свидетелем ужасных семейных сцен, кто погибал среди жестокого мира. Здесь, в монастыре, они окружены заботой, любовью, и я не мог без слёз смотреть на эти чудесные лица, когда дети давали концерт, играли наивную детскую пьесу, ту самую, с которой объехали десяток европейских стран, вызывая восхищение и нежность у сердобольных европейцев. И на этот монастырь идут жестокие нападки: клевета в прессе, в интернете, какая-то книга, в которой мятежная девица, переселяющаяся из монастыря в монастырь, меняющая религиозные убеждения, возводит хулу на обитель… Чего они добиваются, эти хулители и осквернители? Зачем кидают яд в колодец святой воды? Зачем мажут сажей белоснежные монастырские стены?

И второй монастырь — Боголюбский, что на окраине Владимира. Какая красота, мощь, величие, какие великолепные синие купола с золотыми крестами! Как далеко летят монастырские звоны в бескрайние поля, в излучины рек. Монастырь встал на пути, по которому Русь перемещалась из Киева во Владимир и дальше в Москву. Князю Андрею Боголюбскому, переносившему заветы из одного русского царства в другое, на этих кручах явилась Богородица. И он, озарённый этим чудом, наказал написать икону Богородицы Боголюбивой. Этот монастырь, возведённый из праха, вознесённый своими крестами в небо трудами русских женщин-монахинь, является драгоценным для верящего русского сердца. И мне, в мои самые горькие лихие минуты, он открывал свои врата, целил мою духовную хворь.

Кому же понадобилось осквернять святыни? Кто они, эти дельцы, эти предприимчивые златолюбцы, кто решил построить прямо у стен монастыря завод по производству презервативов? А если бы такой завод они вознамерились построить у стен Кремля или пятничной мечети, или у главной синагоги? Неужели бы построили? Неужели среди пустующих земель, неухоженных сёл не нашлось места, кроме этой обители, где эти резиновых дел мастера смогли бы основать своё заведение? И тогда не было бы протестующих паломников, стенающих монахинь, рыдающих прихожан, которым страшно подумать, что слово "Боголюбово" будет значиться на этикетках злосчастных изделий.

Православные монастыри истребляются и оскверняются в Сирии безумцами-исламистами. Монастырские святыни и церкви рушатся в Косово албанскими захватчиками. Не эта ли злая энергия докатилась и до русских обителей? В чём природа зла, которое вдруг и в XXI веке обнаружило себя у монастырских оград, — после всех гонений и поношений, которым подвергалась церковь в XX веке?

Монастыри на Руси — особые места: на холмах, на кручах, окружённые лесами, на берегах рек, у больших дорог — там, где таинственные сокровенные места, где небо соединяется с землёй, где незримые световоды сочетают небесный фаворский свет с земной человеческой жизнью. И этот свет проникает в мирские жилища, в гарнизоны, в университеты, в остроги, в мысли и побуждения людей, уберегая их от зла, наполняя светом. Монахи и монахини своими нескончаемыми дневными и ночными молитвами создают этот световод. Не дают померкнуть небесному сиянию, которое вспыхивает на церковных крестах и заставляет ликовать любящее и верящее сердце. Алтари и молящиеся перед ними священники источают незримый покров, что окутывает Россию как покровом Богородицы, сквозь который на Русь не проникают силы зла, силы, желающие нам погибели.

Русское оружие, боевые корабли, самолёты и танки сберегают наши земные рубежи. А монастыри и храмы, даже самые маленькие, затерянные среди бескрайних русских пространств, — это духовное оружие, которым Россия отражает зло. В монастыри во все века, в самые страшные времена, спасаясь от нашествий, пожаров, гонений, сходились, сбегались русские люди, прятались от побоищ, писали книги, сберегали святоотеческие предания. Сегодня наши монастыри — это прибежище русскости. Здесь сберегаются православные представления о жизни и смерти, о духовном подвиге и бессмертии, память о наших праведниках, полководцах. Здесь молятся о русском воинстве, о русских героях, тех, кто сегодня сражается вдалеке от России, и тех безвестных, ещё не погребённых, чьи кости лежат в мшистых болотах и непроходимых лесах.

Сегодня православная церковь с её монастырями и приходами является нарастающей силой, которая борется с духовной скверной, человеческой тьмой, с богачами, что кичатся своими богатствами перед лицом обездоленных. Призывает к честному служению бездушных чиновников и политических лукавцев, даёт ориентиры художникам и писателям, объясняя глубинную природу их вдохновения.

Сегодня церковь служит взрастанию и укреплению нашего государства Российского, является одним из его столпов. Собирает вокруг себя представителей других религий. Сочетает нашу многоязыкую родину в симфоническое державное единство. Вот поэтому и нападки, поэтому и отрава в колодцах, поэтому бесноватый смех и хуления. И сегодня, как и сотни лет назад, продолжается невидимая брань. И сегодня продолжается борьба добра со злом. И сегодня на монастырские стены, как в стародавние времена, карабкаются осаждающие нас недруги. Церковь сражается не мечом, но духом, молитвой и добрым деянием.

Сёстры, родные мои, проживающие в Черноостровском монастыре и в ненаглядном Боголюбове, с вами вся верящая православная Россия. Вас гонят, а значит, вы правы перед Христом. И кому, как не вам, знать, что Христос поругаем не бывает. Россия поругаема не бывает. Аминь.
berlin

Александр Проханов // "Завтра", №41, 15 октября 2015 года

.
Bogolubskaya_ikona.jpg

И ОБРАЗ ЕЁ ВОССИЯЕТ

Завершается реставрация иконы Божией Матери «Боголюбская».

Помню, как молодым человеком, ещё студентом, я выходил из этих заливных лугов и шёл от Покрова-на-Нерли вверх, к этому холму, где находились руины. Я даже не знал, чьи это руины. Мне просто хотелось посмотреть остатки палат Андрея Боголюбского, о которых я читал у Грабаря. Помню, как пришёл на эти руины, увидел эти палаты, увидел резной камень. Смотрел на них, обходил, зашёл внутрь. И потом покинул это место с тем, чтобы, казалось бы, больше никогда здесь не появляться, не вспоминать. Но волею обстоятельств, спустя много десятилетий, Боголюбский монастырь стал для меня очень дорогой обителью.

В этом монастыре я обрёл пастыря, отца Петра, который был очень сильным, грозным и светлым пастырем, открывшим мне многое во мне самом. Я увидел там удивительных монахинь, удивительных женщин, которые показали мне особый род, особые виды женственности, связанной со служением Господу. В этом монастыре побывали очень близкие мне люди, мои дети, моя ныне покойная жена.

Для меня Боголюбский монастырь стал особой духовной обителью. И когда на монастырь стали нападать какие-то недобрые духом люди, я сделал всё, что мог сделать, это было очень немного, но я ринулся тогда на защиту этой обители.

Сравнительно недавно мои размышления об этом монастыре, о князе Андрее Боголюбском, о чуде явления Пресвятой Богородицы в Боголюбове навели меня на следующие мысли, скорее даже переживания… Там, на монастырском дворе, можно прикоснуться руками или стопами к месту, где была эта вспышка, — озарение Андрея Боголюбского, где ему явилась Пресвятая Богородица. По-видимому, это было ослепительное явление. Что Она ему сулила, о чём Она с ним говорила — нам неизвестно, но можно догадаться, потому что Она явилась к нему на том пути, который вместе с Андреем Боголюбским осуществляли тогда вся русская цивилизация, вся матушка-Россия. В это время Русь покидала Киевско-Новгородскую империю, эру. И Андрей Боголюбский, уходя из Киева и вынося из него икону Владимирской Божией Матери, переплывал страшную чёрную бездну, которая разверзалась в русской истории и которая утянула в себя Киевскую Русь.

Казалось, через эту чёрную бездну невозможно перейти человеку. Но Андрей Боголюбский переплыл эту чёрную бездну на иконе, ибо икона, которую он нёс с собой, была ковчегом, а он был кормчим. Князь Андрей выполнял грандиозную, мистическую и одновременно историческую миссию — он переносил эту русскую тайну, эту русскую мечту, эту русскую цивилизацию из Киевского периода во Владимиро-Суздальский, а потом — в Московский период, поскольку Владимиро-Суздальская Русь была прелюдией Московского царства, Московской империи — второй русской империи. Миссия эта была, конечно, грандиозна, тяжела и рискованна, и, по-видимому, его гибель также была связана с этой миссией. Силы тьмы не желали, чтобы русская государственность простёрлась дальше на века. Они желали, чтобы эта чёрная бездна навсегда поглотила в себя святую Русь, основанную Владимиром Святым.

Икона Боголюбивой Божией Матери была написана в честь этого потрясающего чуда, в честь этой вспышки, которую узрел Андрей Боголюбский. Эта икона стала той твердыней, той опорой, на которой зиждился мост, переходящий из одной русской эры в другую.

И вот эта икона существует. И вот эта икона живёт. И вот эта икона почти умирает, на неё нападают хвори, болезни, людское недомыслие, людская скоропалительная жажда прикоснуться к этой иконе. И она то появляется среди волн русской жизни, то почти пропадает. И в этом своём возникновении и исчезновении она как бы повторяет русскую историю в целом, русскую душу, русскую судьбу и русскую мечту во всей её полноте.

Сегодня для меня произошло очень важное и чудесное явление. Мне открыли эту икону, и я смог ненадолго оказаться рядом с ней и смотреть на неё, видеть, где она таится и скрывается. Как люди, которым проведение доверило хранение, сбережение и восстановление иконы, это делают? Меня поразило это помещение, которое напоминает то ли операционную, то ли какую-то лабораторию, то ли какой-то космический корабль, потому что стол, на котором эта большая икона лежит, — это был почти операционный стол. Рядом с этим столом были электронные приборы, электронные микроскопы, которыми пользуются хирурги, когда делают утончённые операции. Там были очистители воздуха, чтобы из этого воздуха вытягивать малейшие частицы пыли. Там были увлажнители, там были калориферы, там были компьютеры, которые бережно сохраняют режимы, где происходит эта реставрация. Она была покрыта пелёнами, белыми покровами, тканями и всякими бумагами, чтобы сберечь её от прямого солнца, света. И её при мне раскрывали, как будто разворачивали какого-то младенца, и она вдруг предстала передо мной во всей своей дивной силе и дивной красоте. Когда я смотрел на неё, я не молился. Когда я смотрел на неё, я вспоминал всех близких мне и усопших теперь людей. Я думал, что она, эта икона, будет им, усопшим, в помощь и в поддержку в тех мирах, где они сейчас пребывают. Я чувствовал исходящую из неё какую-то тихую, сладкую и в чём-то для меня мучительную музыку — музыку жизни вечной и музыку смерти, которая иногда прерывает нашу жизнь, чтобы сделать её вечной.

Я не знаю, как будет развиваться дальнейшая судьба этой иконы. Конечно, сегодня над нею работают настоящие кудесники, раскрывая каждый миллиметр этой иконы, спасая каждую крохотную цветную корпускулу на хитоне Богородицы, Её перстах или на Её очах. Это огромный труд, который, не сомневаюсь, увенчается её полным восстановлением, её полной реставрации. Но потом, как быть с нею потом? Конечно, на неё претендуют прежде всего те, кто потратил такое количество усилий, умений, средств, терпения для её спасения, восстановления. То есть художественная галерея, музей, палаты, в которых она сейчас находится, те люди, которые по воле государства являются как бы весталками — хранителями этого священного огня. И в их претензии на эту икону, на то, чтобы она находилась в таких светских палатах, была общедоступной — есть доля справедливости. И понятен страх этих людей отдать её в другие руки — руки Церкви. Скажем, отдать, вернуть её в любимый мною Боголюбский монастырь, где она заняла бы свое место — там, где она и зародилась.

Там она соединилась бы с той неисчезнувшей энергией этого Боголюбского чуда и стала бы воплощением этого чуда. И я понимаю монахинь, я понимаю духовников, я понимаю епархию, которая считает, что эта святыня должна быть помещена в храм. И тогда храмовая сила, храмовая, божественная мощь соединились бы с этой мощью иконы, и икона обрела бы своё истинное место. Но как обеспечить в храме этот удивительный режим её хранения, эту поразительную лабораторную стерильность? Эту компьютерную чувствительность, которая сберегает эту икону от малейших колебаний температуры или влажности? Как это сделать? Я не знаю.

Мой друг Савва Ямщиков, Царство ему Небесное, добился того, что чудотворную икону Спаса, находившуюся в запасниках Псковского музея, перенесли в Спасо-Елеазаровский монастырь. И этот поразительный монастырь, где подвизался старец Филофей, творец грандиозной религиозно-философской концепции "Москва — Третий Рим", получил эту икону. Но, боже, как дорого обходится монастырю и государству содержание той иконы! Там она находится в саркофаге, там она находится под охраной полицейских, там она находится под охраной множества чувствительных приборов, там её каждый раз (чуть ли не два раза в день) проверяют искусствоведы, которые следят за режимом. Сможет ли монастырь создать для этой иконы вот такую среду, обеспечить ей такую целостность жития? Я не знаю, я не могу сказать. Я просто думаю, что икона сама по себе, сама собой найдёт выход. Что икона сильнее людских суждений, уложений, и эти распри, которые сейчас происходят между светским искусствоведением и музеем, церковью и монастырём, — будут разрешены Самой Богородицей. Она примирит и одну, и другую стороны, и образ Её воссияет там, где Ей будет угодно.
.
berlin

Алекандр Проханов интервьюирует Владилена Красильникова // "Завтра", №9, 27 февраля 2014 года

.


НА РАЗВАЛИНАХ «БОЛЬШОГО СТИЛЯ»

Беседа А.А.Проханова с народным архитектором РФ, академиком РАХ В.Д.Красильниковым.

[Александр Проханов:]
— Владилен Дмитриевич, меня постоянно занимает мысль, как архитектурные, — и формы и направления, — связаны с социальными мирами, с идеологиями. Почему вдруг меняются стили, и на смену ампиру пришла эклектика, а ее сменил модерн? Почему модерн оборвался, и возникла классика? А потом появился конструктивизм. Затем снова вернулся конструктивизм. Почему возник сталинский «большой стиль»? И почему он вдруг оборвался, и его сменила массовая хрущевская застройка? Существует ли какая-то линейная связь между стилями и идеологией или она более сложная и тонкая?

[Владилен Красильников:]
— Вы связываете архитектуру с политикой, и, в общем-то, это естественно. Я не силен в политике, но имею здесь свои взгляды. Вопрос — почему возникла эклектика, довольно сложный. При Александре III мы вернулись к русским истокам, и на этой базе возник интерес к классике. Ведь что такое эклектика? Умение сочетать разные стили в одном здании. Сложнейшая вещь, требующая огромного вкуса. А вкус не подлежит воспитанию и осмыслению, он — от Бога. Есть грамотные, знающие люди, но безвкусные.
Я всегда советовал своим студентам ездить в Италию, поскольку там нет безвкусных объектов. А вот Германия, с точки зрения художественного вкуса, бездарная страна. Мне в какой-то степени в жизни повезло. Свое детство я провел в Сочи, где перед войной были построены приличные здания, над возведением которых трудились достойные мастера.
Но вернемся к архитектурным стилям… Почему они меняются? Модерн возник как реакция на эклектику. И я считаю его стилем, требующим высокого вкуса. На мой взгляд, он не мог получить широкого распространения именно потому, что людей, обладающих высоким вкусом, единицы. Модерна много в Италии, Мюнхене, да, пожалуй, и все.

[Александр Проханов:]
— Я недавно был в Саратове, и увидел там большое количество провинциального модерна. Может быть, немножко нелепого, кустарного…

[Владилен Красильников:]
— Совершенно верно, это архитектура начала XX века. Тогда это было модным, как, например, бывает мода на костюмы.

[Александр Проханов:]
— Получается, что этот стиль задает один гений? Он сделал модерн, а мог бы создать неоготический, или сразу перейти к конструктивизму?

Collapse )
.