berlin

Александр Проханов (интервью) // «Бизнес Online», 11 октября 2020 года

Александр Проханов: «Я вижу проблемы Путина, его драму»

Об отношениях президента РФ с «птицей русской мечты», отравленном Навальном, живой Анджеле Дэвис и подземных гулах на Красной площади

«Путин не говорит с нашим народом возвышенным языком, каким говорили князья, вожди и цари», — считает писатель Александр Проханов. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассуждает о том, почему образ русской мечты — это храм на холме, полагает, что ни Владимир Путин, ни Александр Лукашенко не смогли дать своим народам образ будущего, что глава государства оказался в одиночестве, перестав быть «коромыслом весов» либералов и патриотов; кроме того, публицист ищет причины того, почему крот истории роет землю в самом сердце Москвы.



«ПУТИН НЕ СУМЕЛ ЗА ЭТО ВРЕМЯ ПОСЛЕ КРЫМА СОВЕРШИТЬ ДОЛГОЖДАННОГО РЫВКА»

— Александр Андреевич, в недавней резонансной статье «Оползень» вы пишете об одиночестве президента. Вы действительно разочаровались во Владимире Путине?

— Я не говорил, что в нем разочаровался. Я вижу проблемы Путина, его драму. Он был все эти десятилетия с начала своего правления центром, к которому двигались массивы нашего государства, и эти массивы уравновешивались Путиным. Я пишу, что он был коромыслом весов, на котором качались две чаши укладов — патриотического и либерального. Но с какого-то определенного момента эти весы разбалансировались: патриотический уклад вышел из-под контроля Путина, либеральный — тоже. Президент не сумел за время после Крыма совершить долгожданного рывка, развития, которое бы соединило два этих уклада. И каждый уклад пошел своей стороной. Внутри каждого возникла путаница, сложная система распадов. Поэтому Путин не контролирует эти два огромных массива современной России. Наверное, он контролирует губернаторов, армию, силовые структуры, но он в меньшей степени следит за этими огромными, сложившимися за постсоветское время общественными пластами, которые развиваются своим собственным путем, причем достаточно хаотично.

— Почему случился этот слом, когда Путин перестал быть коромыслом весов двух этих укладов? Он на чью-то сторону перешел или же остался в одиночестве?

— Нет, он ни на чью сторону не переходил. Ему не удалось в силу разных причин осуществить обещанное им развитие. После того, как Путин получил власть, он шел триумфально, совершил несколько мощных шагов, которые современное государство создали и укрепили. Это внушало к нему уважение и даже обожание. Путин сохранил государство, уничтожил сепаратизм, закончил кавказские войны, разгромил террористов, воссоздал оборонную промышленность, помог развитию церкви, строил храмы и монастыри, в конце концов он присоединил Крым к России, одержал крупные дипломатические победы. А потом все остановилось. Самолет, который не летит, падает, и Россия после 2014 года остановилась, мы уже пять-шесть лет не двигаемся. Эта остановка приводит к распаду и укладов, и структур. Вот почему Путин остался в одиночестве.

Повторю, уклады эти начали развиваться за счет своих внутренних сил и тенденций. В патриотическом укладе все время пытаются создаваться партии, русские направления, но они ничем не кончились, это были однодневки, они распадаются. В конце концов патриотический уклад имел своим лидером Путина, который был лидером патриотов всегда.

Что касается либерального уклада, то он не воспринимал Путина лидером, но видел в нем защиту от того, что не будет разгромлен патриотическим укладом. В либеральном укладе существовали два пласта. Пласт богачей, миллиардеров, олигархов и более низкий пласт либеральной интеллигенции, демократический планктон. Но появился Навальный. Он возник в недрах либерального уклада, стал разоблачать и критиковать богатую и имущую часть этого уклада, и этот уклад стал распадаться. Постепенно либеральная интеллигенция стала видеть в олигархах врагов человечества, и этот уклад тоже распался. Либеральные интеллигенты стали все больше переходить на социальную критику, начали видеть в богачах общесоциальное зло, и это привлекло к ним часть патриотического уклада. Эти два уклада перемешались, возникла путаница, каша. В этой путанице Путин оказался как бы без рук, он был рассеян, не понимал, как управлять этим огромным массивом, а энергии и ресурсов для рывка у Путина не оказалось. У него не оказалось концепции.

— Почему так случилось, что не оказалось энергии? Он устал?

— Я думаю, что происходит идеологическая исчерпаемость. Россия — это страна, живущая идеологиями. Россия может жить скудно, бедно, материальные сферы могут быть очень унылыми, но Россия нуждается в больших идеологических постулатах, надстройках — религиозных, имперских, философских. Эти надстройки не появлялись после Крыма, который, конечно, был очень мощным имперским проектом, они исчезли. С Россией не говорили возвышенным языком. Путин не говорит с нашим народом возвышенным языком, каким говорили князья, вожди и цари. А русский народ хочет, чтобы с ним говорили о возвышенном, вечном, о звездах. Они устали постоянно заниматься хлебом насущным, кредитами, ипотеками, проблемой пропитания. Народ заскучал, затосковал по крупной идее, которой все нет и нет.

Collapse )


Беседовала Елена Колебакина-Усманова
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №41, 14 октября 2020 года

Знаменосец


Валентина Ивановича Варенникова звали "знаменосец Победы". Это он доставил на Красную площадь Знамя Победы и тем самым открыл тот мистический парад 1945 года. И всю свою долгую славную жизнь он нёс на себе этот победный отсвет. Он прошёл войну от Волги, сражаясь под Сталинградом, замыкая кольцо вокруг Паулюса. Он бился на Украине, форсируя Днепр. Он шёл по болотам Белоруссии, участвуя в операции "Багратион". Он штурмовал Зееловские высоты под Берлином и 2 мая 1945 года был у рейхстага.

Я познакомился с Валентином Ивановичем в его штабе в Афганистане, где он был представителем Ставки. Он занимал небольшой домик рядом со штабом 40-й армии — тем самым дворцом Амина, который штурмовали группы спецназа. Валентин Иванович пригласил пообедать посетившего тогда Афганистан поэта Анатолия Сафронова, главного советника при президенте Кармале Виктора Поляничко и меня, в ту пору писателя, находившегося в воюющем Афганистане. Он поразил меня своей статью, выправкой, благородной красотой, которой отличаются русские военачальники, прошедшие горнило нескольких войн. В нём было нечто аристократическое — в его больших усах, в сдержанной улыбке, спокойном взгляде глаз.

Он рассказывал нам о ситуации на юге Афганистана, где сам принимал участие в создании оборонного кольца вокруг Кандагара, размещал опорные пункты и придорожные заставы. В то время давление моджахедов на Афганистан усилилось. Караваны с оружием из Пакистана шли непрерывно день за днём.

Выпив с Варенниковым бокал вина, я поднялся. «Жму руку», — сказал Варенников. И с этим рукопожатием я отправился в Кандагар.

Я жил на ближайшей к городу заставе, которая звалась "Застава ГСМ", ибо там до войны размещались запасы горюче-смазочных материалов и была бензозаправка. Теперь это был маленький укрепрайон, оснащённый автоматчиками и скорострельной самоходной пушкой "Шилка". С этой заставы я наблюдал непрерывное движение колонн: из Союза с боезапасами и горючим, и обратно в Союз — за очередной порцией груза.

Я был в Афганистане в начале войны и проехал по этой дороге: пустынная, с синим бетонным покрытием, с волшебными разноцветными горами по обе стороны. Кругом были поля, виноградники, гончарного цвета кишлаки. Теперь же это была изрытая взрывами трасса, вдоль обочины тянулись непрерывные гигантские свалки сожжённых БТРов, грузовиков. И эта свалка каждый день пополнялась.

Моджахеды, скрываясь в виноградниках днём, ночью выходили на дорогу, минировали её, устраивали засады. Утром, когда шли колонны, мы слышали взрывы, мимо заставы в город проносились очумелые санитарные вездеходы с убитыми и ранеными.

Помню ночные бои, когда с темнотой наша артиллерия начинала обстрел виноградников, накрывая прячущихся там моджахедов сплошным огнём. Тогда над этими виноградниками, над разрушенными кишлаками повисали осветительные бомбы. Жёлтые, как огромные лимоны, они медленно спускались на парашютах, качались, освещая всё призрачным потусторонним светом. Застава, на которой я находился, через несколько дней после моего отъезда была сожжена дотла атакующими моджахедами, выпустившими по ней сотню реактивных снарядов.

Вторая моя встреча с Варенниковым состоялась в Азербайджане, когда в Баку шли бои, пахло гарью, и всё приближалось к распаду государства. С группой писателей я был в Азербайджане. Мне хотелось показать моим сотоварищам, никогда не видавшим войны, всю драму карабахского конфликта, когда один народ ополчился против другого. И в этот конфликт втягивались советские солдаты из двух армий, одна из которых стояла в Азербайджане, а другая — в Армении. Наёмники из этих двух армий уходили на войну, сражались по разные стороны линии фронта и убивали друг друга.

Мы с писателями находились на аэродроме Гянджи, готовились к отлёту, ждали самолёт, который мог бы отвезти нас в Москву. Самолёта не было, и он не ожидался ни сегодня, ни завтра. Я увидел садящийся на взлётное поле вертолёт. С вертолёта сошёл генерал Варенников в окружении свиты военных, он отдавал краткие распоряжения. Варенников отправился обратно на борт, когда я окрикнул его: «Валентин Иванович!»

Он обернулся, остановился, я доложил ему наши проблемы. При мне он приказал связаться с бортом, который летел из Баку в Москву, вёз офицеров, участвовавших в бакинских событиях. Самолёт по приказу Варенникова сделал крюк, опустился в Гяндже, и мы перебрались на переполненный борт. Сидели не в креслах, а кто на полу, кто на ящиках. Я сидел на полу рядом с креслом, в котором крепколобый скуластый полковник читал какую-то книгу. Книга была воспоминаниями генерала Деникина, а полковник, отработав в Баку, пройдя трагический 1991 год, в будущем оказался генералом Лебедем.

Прощаясь со мной в Гянджи, Варенников снова сказал: «Жму руку».

Ещё одна встреча была накануне грозных событий 1991 года. Тогда Горбачёв и Яковлев решили создать в Советском Союзе многопартийную систему, чтобы наряду с коммунистической партией возникли другие партии-попутчики. Крючков с помощью госбезопасности сумел создать либерально-демократическую партию Жириновского, которая существует по сей день.

Была попытка создать патриотическую русскую партию, и это поручили Варенникову. Он пригласил меня к себе, обсуждал со мной проблемы патриотического движения в России и создание союза из небольших патриотических организаций, превращение этого союза в партию. Эти усилия ничем не кончились, ибо наступила пора ГКЧП. Варенников был отправлен Язовым в Киев, где должен был контролировать состояние войск и состояние южного фланга Советского Союза.

Он вернулся в Москву после краха ГКЧП, и я позвонил ему из редакции газеты "День", просил объяснить случившееся. Он был сдержан, немногословен и на прощание сказал: «Жму руку».

Ещё раньше он помогал нам, едва сложившейся газете "День", не имевшей ни своих помещений, ни штата. Я пришёл к нему в Штаб сухопутных войск — этот огромный помпезный имперский дом, расположенный на Фрунзенской набережной. Варенников, в ту пору командующий Сухопутными войсками, принял меня в своём громадном кабинете. Я просил его помочь с помещениями. Он распорядился, и нашей газете выделили в Москве, недалеко от Новоспасского монастыря, военный модуль. Для нас это было большое счастье. Там было множество кабинетов, мы отремонтировали эти комнаты, повесили на дверях таблички с названиями отделов, с именами заведующих. Но мы не успели провести здесь ни одного своего заседания — последовал разгром ГКЧП, арест Варенникова, и новый, ельцинский, командующий сухопутными войсками Семёнов изгнал нас из этого варенниковского помещения.

Варенников оказался в тюрьме. Когда случилась амнистия, и ГКЧПисты были выпушены на свободу, Варенников не принял этой амнистии и защищал свою честь в суде. Ельцинский суд судил знаменосца Победы, судил Победу, судил тот священный парад. Какими они были жалкими, и как скоро они провалились! Варенников выиграл процесс, и с него была снята судимость.

Когда он находился в тюрьме, наша газета писала о нём, поддерживала его, была ему, хоть и слабым, но подспорьем.

Позднее, в другие времена, когда он стал депутатом Государственной думы, когда грудь его украшала Звезда Героя Советского Союза, и он возглавлял сообщество всех Героев Советского Союза, он привнёс в Думу этот победный дух. Я навещал его, и после каждой нашей недолгой встречи он поднимался из креста во весь свой статный рост и говорил мне: «Жму руку».

Теперь, когда Валентина Ивановича нет среди нас, я думаю о нём, вспоминаю бокал вина, выпитый в штабе 40-й армии. Вспоминаю жёлтые, лимонного цвета осветительные бомбы над кандагарской заставой. Вспоминаю его спокойное благородное лицо. И в дни затруднений, уныния, в дни грозные или печальные для нашей страны, я вспоминаю его бодрящие слова: «Жму руку».
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №41, 14 октября 2020 года

Жрецы истории


Существует понятие, введённое в обиход американскими политологами: "глубинное государство" — deep state. Владислав Сурков в своей знаменитой статье ввёл понятие "глубинный народ". Это значит, что существуют некие константы, некие ядра, что остаются незыблемыми при смене правительств, при смене исторических эпох. Эти константы существуют, невзирая на все исторические смещения, на все исторические потоки, которые, казалось бы, формируются усилиями великих лидеров, коллективной волей народов и всего человечества, что стремится к своей сокровенной мечте.

Возникает конспирологическое предположение, которое гласит, что в недрах человечества, в недрах отдельных народов существуют закрытые группы, управляющие историей. В природе действуют свои законы, они меняют природу: таяние ледников, потепление климата, падение метеоритов. Всё это преображает ландшафт, растительность, животный мир, приводит к эволюции одних видов и исчезновению других. Эти природные воздействия влияют также на человеческое общество. Но в обществе действует и человеческий фактор. Создаётся впечатление, что чем дальше, тем в большей степени Господь поручает человеку делать то, что в прежние времена он делал сам с помощью гроз, землетрясений и огненных дождей — он поручает человеку управлять историей.

Если это так, то у человечества есть свои управленцы, существует управленческий штаб. Он скрыт от глаз. Первая мировая война, страшная и кошмарная, которая, казалось бы, не имела внешних причин, а лишь незначительный повод — убийство эрцгерцога Фердинанда, эта Первая мировая война огромной метлой смела большинство существующих монархий: австро-венгерскую, российскую, германскую, турецкую. Она уничтожила великий, существовавший веками, монархический проект, расчистила пространство для реализации новых проектов: это советский коммунистический проект, германский фашистский проект, либеральный проект Запада, возглавляемый Америкой. Три эти проекта явились на смену монархическому и некоторое время существовали одновременно. Фашистский и советский проекты, нанеся друг другу смертельные раны, последовательно ушли с мировой арены. Они уступили место проекту либеральному, монопольному, который казался незыблемым и всеобъемлющим, о чём пропел Фукуяма. Но и либеральный, казалось бы, неколебимый, вечный проект, оказался битым. Его разгромил исламский проект — исламская революция, китайский проект — Великий Шёлковый путь, по которому движется Китай, увлекая за собой всё человечество.

Конспирологические искушения объясняют все эти процессы не просто броуновским движением исторических потоков, а существованием осмысленных управляемых векторов. За этими векторами стоят человеческие группы, невидимые кружки людей: сверхкомпетентных, сверхмогущественных, сверхосторожных, оснащённых исторической метафизикой.

В России действует загадочная закономерность, растянутая на столетия. В царской России была чудовищная эксплуатация народа, которая началась ещё во времена крепостничества. Царская Россия скопила гигантское богатство. Этим богатством являлись запасы царской казны, благосостояние среднего и высшего российского класса.

После революции это благосостояние было истреблено, золотой запас романовской России бесследно исчез, растворился в водоворотах Гражданской войны и осел в швейцарских и американских банках. Советы начали свой путь в нищей, обескровленной стране. И великие достижения сталинской цивилизации сделаны за счёт непосильных трудов народа. Эти усилия привели к тому, что нищая Россия стала громадной сверхдержавой, покрасив в свой красный цвет две трети земного мира. Накопленные советской страной богатства были несметны. Это не просто золото, редкие металлы, алмазы, хранившиеся в Гохране. Это не только богатства, которые в качестве резервов хранили великие заводы и великие отрасли индустрии. Это было богатство знаний, которые получил народ. Он превратился из народа крестьянского в народ интеллектуальный.

Все достижения советских людей: денежные, материальные, духовные, — были уничтожены в 1991 году, были изъяты у России вместе с "золотом партии", стали достоянием западной либеральной цивилизации, продлив её существование на Земле. Советские интеллектуалы, учёные, инженеры работают теперь в ведущих лабораториях мира. От России оторвали не только её материальные богатства, но и территории, которые прирастали к России веками.

После краха 1991 года люди были опрокинуты в бездну, в нищету, профессора уезжали в Китай челноками и привозили в Россию плюшевых медведей. Народ упорно трудился, и в некоторой своей части добился заметного благосостояния: обзавёлся частными домами, машинами, банковскими вкладами. Это касается не только миллиардеров, но и обычных людей: рабочих, мелких бизнесменов. Сегодня банковские сбережения тают на глазах, и с каждым днём российские граждане беднеют. Все русские ресурсы: нефть, газ, алмазы, — уходят за границу, но выручка от продажи этих ресурсов лишь в малой степени остаётся народу, а большей частью становится достоянием мировых монополий. В который раз русский народ обирают, как липку.

Что это за сила? Кто продуцирует замысел, согласно которому раз в пятьдесят лет обирается до нитки русский народ? А также — чем является та загадочная сила, которая каждый раз после крушения российской империи создаёт новый её вариант, предлагая этой новой империи имперскую форму правления — авторитарную, и она может носить либо мягкий характер, либо характер беспощадной диктатуры.

Эти малые группы, закрытые сообщества перемещаются из системы в систему, из века в век. Этих управленцев историческими процессами почти невозможно углядеть. Они существуют и в сегодняшней России, остаётся лишь гадать, где они пребывают. И каждая отгадка будет неверной. Может показаться, что они находятся в Государственной думе, в Совете Федерации, в Совете безопасности или даже в малахитовом кремлёвском кабинете президента. Но это не так.

Они могут в исключительно малом количестве собираться не во дворцах, не на ассамблеях, а, быть может, на какой-нибудь малозаметной яхте, которая плывёт в Эгейском море, и там, среди ныряющих дельфинов, происходит управление историей. Эти группы невидимы, потому что скрыты от неопытного глаза несколькими защитными оболочками.

Оболочка поп-культуры, затмевающая сознание и пытливый ум людей бесчисленными концертами, ледовыми праздниками, вечерами смеха, скандалами светской хроники, бессмысленными сериалами. Эта ширма останавливает пытливый ум, держит его в постоянном галлюциногенном бреду. Тому, кто пробился сквозь эту многоцветную, пьянящую, бессмысленную мембрану, окунулся в толковище политических ток-шоу, предстоит следующее испытание. Блистательные шоумены своей тотальной пропагандой не дают народу понять истинные, глубинные мотивы политики. ток-шоу блокируют реальное политическое мышление, останавливают его на пороге огромных тайн, навязывают пытливому сознанию блестяще сформулированные трафареты.

Если отдельным людям удаётся проникнуть и сквозь эту мембрану, они входят в сферу реальной политики, оказываются среди думских депутатов, сенаторов, губернаторов, генералов Генштаба, могущественных олигархов, им может показаться, что они проникли в святая святых, общаются с небожителями. Но скоро удачливых и смелых открывателей настигает разочарование Они понимают, что вся элита, включая самого президента, — ещё одна мембрана, за которой кроется нечто уму непостижимое, запечатанное семью печатями, неподъёмное для пытливого разума. Явление такое же загадочное, как в астрономии явление "чёрного светила". Небесное тело обладает такой чудовищной массой, перед которой меркнут тысячи солнц.

Быть может, клубы жрецов, состоящие из управленцев истории, являются собранием магов, владеющих не только политическими, экономическими, военными и культурными средствами, но и средствами магических технологий? Среди этих магических технологий важное место занимает сакральная жертва. Этой сакральной жертвой может быть отдельный политик, например Сталин, которого отравили, или президент Кеннеди, которого застрелили из снайперской винтовки и тем самым изменили ход истории.

Этими жертвами могут быть отдельно взятые народы — например, азербайджанцы и армяне, которые схватились в кровавом карабахском конфликте. Сюда же можно отнести и восставший Донбасс, который остановлен в своей новороссийской мечте, превращён в надрезанную вену, и из неё постоянно хлещет кровь. Ритуальной жертвой может быть всё человечество, в которое внедряется злокозненный вирус, действующий на всех континентах, во всех странах, собирающий свою зловещую жатву.

Может ли богооткровенный исследователь углядеть эту сакральную жертву в отравлении Навального? В загадочном мятеже в Белоруссии, в разгроме секты Виссариона, в религиозном бунте расстриги иеромонаха Сергия, в самосожжении журналистки из Нижнего Новгорода? Поддаётся ли объяснению, каким образом хождения народа в Хабаровске, протесты вокруг мусорных полигонов, жуткое отравление природы в Арктике и на берегу Камчатки — все эти факторы каждый по-своему влияют на ситуацию в России, направлены на президента Путина, ослабляя его роль и влияние?

Что может отдельно взятый мыслитель? Только одно — продолжить свои исследования, превращая результаты этого исследования либо в поэтические метафоры, либо в тайнопись, подобную той, которую использовал Александр Сергеевич Пушкин в своих рабочих тетрадях, где разгадывал тайны человеческой души, тайны человеческой истории, тайны всего мироздания. Значит ли это, что нам всем предстоит жить с широко закрытыми глазами?
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №40, 7 октября 2020 года

Горный стрелок


С Валентином Дмитриевичем Глушко я подружился в Афганистане, в самом горячем месте — в ущелье Саланг. Тогда  майор, командир горно-стрелкового батальона, он отвечал за грозный участок Саланга: от южного выхода из туннеля до самой равнины,  до городка Джабаль-Усарадж. Вся огромная бетонная змеистая трасса с серпантинами, идущая над пропастью, была пуповиной, которая связывала воюющую 40-ю армию и Советский Союз. По ущелью шли непрерывные колонны наливников, везущие авиационный керосин для воюющей авиации. Шли КамАЗы, гружённые реактивными снарядами для установок залпового огня. Двигались продовольствие, медикаменты, тянулся бензопровод, по которому лилось (перекачивалось) горючее. И эти колонны, и стоящие вдоль трассы заставы, и бензопровод подвергались постоянным атакам моджахедов, которые, как невидимки, выходили к трассе, прятались в расселинах и наносили удары из крупнокалиберных пулемётов по проходящим колоннам. Поджигали головную машину, колонна останавливалась, загорался хвостовой наливник, и трасса превращалась в кромешный огонь. Плавились горы, взрывались наливники. Танки, пытаясь раскупорить трассу, отодвигали горящие машины к краю пропасти, и те рушились, охваченные огнём, падали в реку. И река наполнялась горящим топливом.

Всем этим адом управлял Валентин Глушко. Длинный, худой, с острым носом, со впавшими щеками, он был отважен и неуёмен. Называл своих солдат «зверьми». Посылая их в бой, сам находился среди грохота пулемётов и пушек. Во время службы на Саланге под ним сгорело два БТРа. Их остовы ржавели внизу, сброшенные в пропасть, омываемые рекой. Глушко был для меня образом вековечного русского офицера, какие сражались под Бородино, под Москвой, под Сталинградом. Деловитый, осторожный, бережливый, отважный, а иногда бесшабашно весёлый. Тогда, в моменты веселья или боя, его глаза загорались то ли восторгом, то ли безумием. И я, глядя на него, понимал, что это — гений войны.

Помню, мы сидели в его штабе в ущелье Саланг в холодной комнате и говорили то о войне, то о доме, то о злокозненном начальстве, говорили о любимых женщинах. Говорили  о лазарете, где можно разжиться спиртом и приобнять санитарку. Во время разговора из медного рукомойника всё падали и падали капли, с тихим звоном разбиваясь о ведро.

Поступил сигнал тревоги: колонна с боеприпасами прошла треть ущелья и подверглась атаке. Мы помчались туда на БТРе Глушко и увидели остовы сгоревших машин, осевших на обода, вдыхали дым и зловоние сожжёной резины. Танк сдвигает к краю ущелья растерзанный наливник, в небе из-за гор появляются два вертолёта, выплёскивают чёрные заострённые трассы реактивных снарядов. Слышу хрипловатый голос Глушко: «Самида! Самида! Я — первый, как слышите меня? Сгорела коробка. Берегите карандаши. У меня — один двухсотый и три трёхсотых. Как слышите меня, Самида?».

Я жил на этой заставе в Самиде, наблюдая быт крохотной придорожной  крепости. Мешки с землёй, амбразуры, палатки с железными кроватями и спальниками. Таджик-переводчик, который в перерывах основной работы варит в огромной кастрюле походный суп, и туда, помимо консервов, попадает мясо заблудшего барана. Мимо заставы катят из Союза колонны КамАЗов. Кабины с обоих боков занавешены бронежилетами, которые водители используют как ненадёжное средство от крупнокалиберных пулемётов.

На лобовом стекле каждого КамАЗа картонка с надписью: «Волгоград», «Ростов», «Ульяновск», «Хабаровск», «Калининград»... Солдаты заставы выходят на обочину, читают эти надписи, надеясь найти земляка. Найдут его и кричат: «Земеля, стой!» КамАЗ на минуту останавливается, водители и солдаты заставы обмениваются сигаретами. Одни возвращаются на заставу к автоматическим гранатомётам, а другие, защищаясь своими ненадёжными бронежилетами, продолжают путь по Салангу.

Помню, как ехал на броне БТРа мимо неглубокого распадка, именуемого Таджикан. И было такое чувство, что по лбу, по переносице между бровей ползает муха. Проехав Таджикан, я был рад, что это мучительное ощущение исчезло. Через полчаса следовавший за нами БТР был уничтожен ударом гранатомёта.

Я поднимался на соседнюю высокую гору, где размещался наблюдательный пост. Надо было долго идти по узкой тропинке, осторожно переступая через блестевшие струнки растяжек. На вершине меня встретили трое солдат, радуясь мне как посланцу Большой земли. Расспрашивали, сами говорили без умолку, угощали своим скудным сухпайком, указывали на соседние горы, откуда ночами движутся отряды моджахедов, и солдаты по рации предупреждают об опасности.

Они радостно говорили, что через неделю увольняются, вкушали этот восхитительный дембель, когда они сбросят походную форму, облекутся во всё парадное, и с чёрным кейсом, где сложены подарочные джинсы, отправятся в кабульский аэропорт, откуда белоснежный борт, перемахнув через горы, вернёт их в Союз к матерям и невестам.

Они дождались дембеля, спустились с горы, сели в БТР, и их БТР сожгли перед выходом из Саланга. Все трое погибли.

Глушко навещал меня на заставе. Он брал меня в бронегруппу, сажал в десантное отделение боевой машины пехоты, и мы торопились туда, где уже нечего было спасать: горел остов КамАЗа, осевший на обода. Мы вернулись на заставу и смотрели, как на соседней горе из кишлака выходит погребальная процессия, несёт на плечах тахту с покойником. Обёрнутый в белые ткани, покойник казался личинкой. И мы думали, что это моджахед, погибший недавно в бою.

Валентин Глушко, отвоевав в Афганистане, уехал на Украину. Став подполковником, получил должность начальника штаба дивизии. Карьера этого умного, отважного русского офицера шла вверх и могла достигнуть больших высот, если бы не проклятый 1991-й, когда распался Советский Союз, распалась армия. Украинские власти предложили Глушко принять присягу на верность независимой Украине. Он отказался, бросил службу и вернулся в Россию. Мыкался вместе с другими военными, не нужными никому в ту пору. Осел в Тюмени, где живёт по сей день, возглавляет тюменское афганское братство. Оказываясь в Тюмени, я непременно вызываю его, и мы сидим, попиваем водочку, вспоминая Саланг. А когда он оказывается в Москве по своим ветеранским делам, мы идём с ним в Дом литераторов и вспоминаем нашу встречу в штабе, в ущелье и тихое, мерное капание воды из медного умывальника.

Валя, дорогой, я — Самида, Самида! Как слышишь меня, друг мой милый?
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №40, 7 октября 2020 года

Кровавый Кавказ


В Нагорном Карабахе бойня. Два народа и две армии истребляют друг друга. Гробы идут в Ереван и Баку, рыдают, облачённые в чёрное, азербайджанские и армянские матери. Под грохот орудий, под вой установок залпового огня слышен жалкий лепет "Минской группы", призывающей прекратить кровопролитие. Ненависть не слышит этих пресных увещеваний. Ненависть торжествует.

В советское время Азербайджан и Армения жили мирно. Два народа дружили семьями, как родные, будь то в Баку или Степанакерте. Сталин железной рукой уничтожил националистов обеих республик: армянский Дашнакцутюн и азербайджанских мусаватистов. Звучала песня Рашида Бейбутова:

"Лихо надета набок папаха.
Эхо разносит топот коня.
Мальчик весёлый из Карабаха —
Так называют всюду меня".


Этот топот копыт разносился по Армении и Азербайджану.

Я был свидетелем того, как разгоралась глубинная, может быть, с сотворения мира, ненависть. Из маленького городка Кафан, что в Армении, были изгнаны компактно проживавшие там азербайджанцы. Под угрозой истребления они бросили всё своё имущество, дома и, с детьми на руках, со стариками, сидящими на повозках, покинули Армению, преодолели перевал, теряя по дороге людей, и спаслись от преследования в Азербайджане. Их принял Сумгаит. Эти обозлённые, жаждущие отмщения люди устроили армянскую резню в Сумгаите. И потом запылал Карабах.

Горбачёв, разрушитель Советского Союза, узнав о начавшемся кризисе, не взял на себя ответственность за этот кризис. Он сбросил ответственность с центра на враждующие республики, отдал конфликт на откуп проснувшейся ненависти. Так разрушался Советский Союз. Так начиналась карабахская война. Сегодня линия карабахского фронта колышется: то армяне перей­дут в наступление, отобьют у азербайджанцев семь районов, создавая вокруг Карабаха буферную зону. То азербайджанские танки атакуют позиции армян, желая вернуть себе свои исконные районы.

Армяне вооружены русским оружием, имеют в России колоссальное лобби: в правительстве, в общественных организациях, в средствах массовой информации. На их стороне богатейшая в мире армянская диаспора.

Азербайджанцы многочисленнее армян и богаче, у них нефть, нефтедоллары. Их армия оснащена современным оружием, в том числе и русским, у неё турецкие военные советники. За спиной Азербайджана стоит могучая Турция. Азербайджанцы — сметливые и удачливые торговцы и финансисты, умеют организовать торговлю, создать торговые центры, рынки.

Пашинян, пришедший к власти в Ереване, способствует антирусским настроениям, хотя он и Армения существуют только благодаря России, которая бесплатно снабжает Армению газом, ссужает кредиты, российская военная база стережёт независимость Армении.

Армения, рассчитывая на поддержку Европы и Америки, просчиталась. Европе и Америке не до Армении. Разве что Макрон заступился. И Армения с Пашиняном осталась почти один на один с Баку, за спиной которого маячат Стамбул и Тегеран, ибо Северный Иран — это азербайджанцы. Всё это вместе взятое — огромная сила.

Как одолеть трагедию? Как закупорить дула автоматов? Как отогнать установку, которая запускает ракеты? Множество рецептов, увещеваний, сочувствия и сострадания. Но все прошедшие десятилетия ничто из этих сочувствий и состраданий не действует.

Я был на войне в Карабахе в начале конфликта и видел жестокость. Видел покрышки КамАЗов, куда заталкивали пленных и поджигали. Недавно с Изборским клубом я был в Баку. Мы разработали план примирения. Намеревались собрать армянскую и азербайджанскую интеллигенцию, чтобы те произнесли слова мира. Но у нас ничего не вышло. Интеллигенция сплотилась вокруг своих лидеров и способствует продолжению войны.

Как умерить вековечную ненависть? Приходит на память время, когда Советский Союз и Америка договаривались о сокращении ядерных вооружений, медленно отодвигая мир от роковой черты, за которой начиналась Третья мировая. Тогда переговорщики согласовывали взаимную ликвидацию боеголовок, контролируя не только число отдельных зарядов и пусковых установок, но и уровень неприязни, уровень пропаганды, который продуцировал взаимную ненависть СССР и Америки. Чтобы снижение уровня ненависти, неприязни позволило медленно и осторожно сократить число боеголовок и свести конфронтацию к паритету.

Возможно такое, или это утопия, что на какой-нибудь одинокой горе, с которой открываются мировые просторы и над ней сверкают божественные звёзды, что на этой горе сойдутся два мудреца: армянин и азербайджанец. Сидя на этой горе, перелистывая книги со священными текстами, они сумеют сказать друг другу слова о любви, о божественном предназначении рода людского, о краткости земной жизни, жизни каждой души, каждого цветка, каждой падающей звезды.

Если такой разговор состоится, то, быть может, на другой горе сойдутся уже не два, а четыре, а потом и двенадцать, а потом множество армян и азербайджанцев. И тогда, может быть, умолкнут пушки, и найдётся разрешение этого карабахского тупика, куда зашли не просто два народа, но и всё человечество. Ибо нет региональных конфликтов, а есть всемирный конфликт, где сражаются смерть и бессмертие, ненависть и любовь, проклятие и благословение.

Но пока азербайджанские части обстреливают из тяжёлых орудий Степанакерт, а армяне отвечают, множество армян покидают Карабах, наполняя Лачинский коридор воплями и стенаниями.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №39, 30 сентября 2020 года

Крот истории


Близится роковое 4 октября, когда в 1993 году состоялся расстрел Дома Советов, произошёл беспощадный разгром патриотической оппозиции. Эта кровавая рана все прошедшие десятилетия медленно зарастала, но продолжает сочиться кровью. Казалось бы, всё уже высказано, всё известно о Доме Советов. Тут и ельцинский референдум, который предшествовал бойне у Белого дома, этому кровавому перевороту. И актёр Смоктуновский, который, двигая мокрыми губами, повторял сакраментальное "Да. Да. Нет. Да", призывая голосовать за ельцинский вариант референдума. Известны имена и роль того скопища демократов, интеллигентов, которые накануне расстрела Дома Советов накликали танки на засевших там патриотов. Каждый из этих кровопийц известен поимённо. И сегодня, когда старая Ахеджакова вылезает на телевизионный экран, мы знаем, что она хлюпает кровью. Известны все подробности обороны Дома Советов и все, кто его защищал, стоя насмерть, кто оборонял его ценой своей собственной жизни: и Союз офицеров Терехова, и Добровольческий полк Маркова, и Русское национальное единство Баркашова, и коммунисты, и православные, и лидеры обороны Макашов и Ачалов, и депутаты Бабурин и Павлов.… Всё это, казалось бы, понято и осмыслено. Но остаются не понятыми и не осмысленными до конца последствия этой обороны.

Неясно, почему разгромленная оппозиция, забитая ельцинскими танками в самые тёмные углы истории, почему она через пару месяцев победила на первых думских выборах и заставила истеричного демократа крикнуть: "Россия, ты одурела!" Почему воплотилась библейская фраза: "И последние станут первыми"? Последние оборонявшие Дом Советов радетели красного государства, разгромленные и уничтоженные, оказались первыми, возглавив поход патриотов, который длится по сей день. Ибо патриотический уклад, который сегодня сложился, — прямое следствие той обороны, результат того, казалось бы, рокового поражения оппозиции в октябре 1993 года.

Кто она, мать-история, которая сначала напрочь отодвинула всё советское, сдавшееся без боя в 1991 году, а потом, в 1993-м, подняла баррикадников на борьбу под красным и Андреевским флагами? Как так случилось, что сбылись вещие, пророческие слова митрополита Иоанна, сказавшего, что нет ни белых, ни красных, а есть русские. Сегодняшний патриотический уклад есть слияние двух этих начал — красного и белого, которые стремятся сочетаться в сложное единство, именуемое ныне "православный сталинизм". Какова она, мать-история? Есть ли у неё законы? Может быть, это марксистские законы, в основе которых лежит материальное, экономическое? Или это моральное, лежащее в глубине человеческого сознания, построенное на идее справедливости, которая, невзирая на все сменяющиеся экономические уклады, была всегда — быть может, с тех времён, когда был сотворён мир, и Господь создал справедливый безукоризненный рай? Потом этот рай был подвержен порче, испорченные люди были изгнаны из рая и продолжали свой земной путь, вспоминая о райском блаженстве, когда царила божественная гармония и благодать, и волки ходили на водопой вместе с овцами. Каковы они, законы истории? Над этим ломают головы лучшие умы современной исторической науки. Но на это нет ответа.

Когда был разгромлен Советский Союз, и, казалось бы, красная энергия исчезла, скрылась в скромных марксистских кружках угасающего еврокоммунизма или в неслышной, стреноженной властью коммунистической партии, появился Фукуяма. Этот американский японец, ставший пророком, возвестил о конце истории, окончательной — раз и навсегда — победе мирового либерализма, который завершает исторический путь человечества, и всё, что предстоит человечеству совершить в дальнейшем, на тысячу лет вперёд, будет происходить в недрах либерального, победившего в потоках мировой истории, уклада.

И не успели отгреметь восторженные аплодисменты и радостные вопли либералов, этих господ мировой истории, как возник мировой исламский взрыв — огненный ислам, охвативший своей революционной энергией весь Ближний Восток. Эта энергия прорвала фанерную ширму, на которой Фукуяма начертал свои пророческие письмена. Огненный ислам породил исламские революции, создал исламское сопротивление Палестины, создал ХАМАС и "Хезболлу", породил террористические взрывы на всех континентах, и под ударами "боингов" рухнули нью-йоркские башни-близнецы. И лишь американские крылатые ракеты подавили это исламское восстание в Ираке и Ливии, проамериканский военный переворот в Египте загнал восставших исламистов в тюрьмы и пыточные камеры, а русские штурмовики и бомбардировщики разгромили запрещённое в России Исламское государство.

Казалось, что доктрина исламской революции перенесётся в Америку, где чёрное население открыто исламу, а мусульманское мировое движение станет главной движущей силой истории. Но эта исламская ширма оказалась прорванной могучим ударом Китая, китайской идеей мирового доминирования. Китайский шёлковый путь, по мнению китайских стратегов, должен превратиться в Млечный путь, придающий китайской поступи вселенский характер. Китайская составляющая казалась незыблемой, определяющей всё дальнейшее развитие истории, но случились небывалые волнения в Америке. Хлынула чёрная магма. Запылали и задымились американские города. Качнулась история американской либеральной империи. И это чёрное восстание, которое, на первый взгляд, казалось расовым бунтом, превращается в неокоммунистическую революцию. Повсюду звучат марксистско-ленинские лозунги о справедливости, равенстве, о примате труда и трудового народа над капиталом и эксплуататорами. Марксизм, вырвавшись из узких кружков маргиналов, вывалился на улицы грандиозными толпами, эти толпы вооружены пулемётами и автоматами, в университетах открыто изучается и проповедуется ленинизм, экстравагантный безумный художник предлагает перенести прах Ленина вместе с Мавзолеем в Америку, и теперь им самое место не в России, а там, среди чёрного бушующего океана.

Что это всё значит, в чём тайна истории? Огромные исторические явления, казалось бы, всеобъемлющие, утвердившиеся навсегда, вдруг исчезают, как дым, съёживаются и превращаются в крохотные бактерии. Эти бактерии пропадают в исторической толще, становятся прошлым, которое не разглядеть и не услышать сквозь шум современных информационных взрывов. И вдруг нежданно, в одну сказочную ночь, волшебно, по чьему-то колдовскому велению эти бактерии выходят наружу и превращаются в гигантские социальные эпидемии. Человечество начинает вспоминать давно забытые истины, восстаёт против поругания святынь и ценностей, сражается с золотым тельцом, рушит памятники эксплуататорам. И Анджела Дэвис, этот персонаж из далёкого полузабытого прошлого, эта чёрная женщина с кудрявой копной волос, которая в советское время казалась курьёзом, а теперь, будучи доктором наук, читает лекции в университетах, выступает на многотысячных марксистских митингах на площадях бушующих американских городов, становится одной из главных персон сегодняшней американской революции.

Кто ты, крот истории? Ты слеп или обладаешь подземным зрением, которое позволяет тебе видеть будущее сквозь чёрные, угрюмые пласты истории? Ты демиург, который в век цифровой экспансии, в эру искусственного интеллекта вбрасывает в человечество пылающие головни ленинизма? Куда ты, о крот, роешь свои туннели? И не увидят ли жители Москвы и Петербурга, как на центральных площадях начинает взбухать земля, выворачивая плиты вековечных мостовых? И мы, одни с ужасом, другие с надеждой, смотрим, что вырвется на свободу из этой дымящейся, встающей дыбом земли.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №39, 30 сентября 2020 года

Мой генерал


С генералом Игорем Николаевичем Родионовым мы познакомились в Афганистане, когда он был командующим 40-й армией ограниченного контингента советских войск, что воевал в Гиндукуше. Штаб 40-й размещался во дворце Тадж-Бек, том самом, где был застрелен Амин. Я не был представлен новому командующему, генералу Родионову, и улетел в Панджшер. В этом знаменитом достопамятном и кровавом ущелье проходила очередная общевойсковая операция. Дорога, идущая вдоль зелёной реки Панджшер, охраняемая постами и заставами афганских войск, была перерезана моджахедами. Ахмад Шах Масуд, великий стратег и умелец, перекрыл трассы, лишил афганские посты снабжения и готовился их уничтожить. Наши войска прорывали это опасное и злое окружение, двигались по дороге в горы, встречая по пути ожесточённое сопротивление моджахедов.

Это был район возле селения Кинджоль. Моджахеды заложили на дорогу взрывчатку, обрушили груду породы, остановили ход машин. И когда к этой каменной баррикаде приближались наши войска, бронетранспортёры и танки, открывался шквальный огонь крупнокалиберных пулемётов. И первое, что я увидел, прибыв в Кинджоль, — это горящий бронетранспортёр, неубранные, с осыпавшимися колосьями, поля пшеницы, развалины кишлака и лежащие в тени глинобитных стен убитые и раненые наши солдаты.

Танки, пополняя горючее, получая боеприпасы, выходили на линию огня и оттуда били прямой наводкой по горным пещерам, в которых засели моджахеды с пулемётами. Израсходовав боекомплект, танки возвращались обратно. Я смотрел на эти танки, которые были похожи на ежей. Они все утыканы стальными сердечниками, что были выпущены из крупнокалиберных пулемётов, впились в вязкую броню танков и застыли там. Танки, пополнив боекомплекты, опять уходили на линию огня, и оттуда слышался грохот орудий и стук пулемётов.

В это время сюда, на передовую, на бронетранспортёре, окружённый адъютантами, прибыл генерал Родионов. И первое, что он сделал, — пошёл в развалины кишлака, туда, где лежали раненые и убитые. Он был необстрелянный генерал, восходящий по лестнице воинских званий в советское время, когда не было войн, когда военные получали звания, не имея представления о реальной войне. Теперь генерал Родионов впервые попал на линию огня, увидел убитых солдат. Он подходил к раненым, которые лежали под капельницами, что-то говорил им, называл их сынками. И я понимал, что это был обряд посвящения. Он смотрел на тех, кого он, командующий армией, посылает на смерть, и он брал на себя эту боль и вину и, оснащённый этой виной и болью, всё-таки посылал их в смертельный бой.

Он сел на бронетранспортёр. Я уместился рядом с ним на броне. Он направил БТР на передовую. Мы достигли открытого места, где, окутанный синим дымом, содрогаясь от выстрелов, стоял танк. И впереди с отвесного склона горы, из чёрных дыр мерцали, как электрическая сварка, крупнокалиберные пулемёты, осыпая танк стальными сердечниками.

БТР остановился возле танка, не решаясь двигаться дальше, но Родионов приказал механику-водителю ехать вперёд. Оставляя позади стреляющий танк, БТР двинулся дальше, ближе к горе. Одинокий, открытый для выстрелов, БТР шёл навстречу пулемётам. Сопровождающие Родионова офицеры нервничали, ибо он подвергал опасности не только себя, но и их. Однако они не смели ничего сказать ему и остановить его. Я понимал, что генерал, которому было доверено вести эту опасную горную войну, проверял себя на смелость, на стойкость. Он впервые попал под огонь и хотел понять, что это значит: быть на виду у стрелков, которые уже сожгли несколько боевых машин и убили немало наступавших на укрепрайон солдат. Наконец Родионов приказал водителю развернуть машину, и мы невредимые вернулись к командному пункту, наблюдая за ходом операции.

Танки были не в силах подавить огневые точки. Над горой нависали вертолёты и сбрасывали сверху бочки с горючим. Бочки падали, разрывались, и липкий огонь полз по склонам, достигая пещер. Но он не проникал вглубь пещер, и огневые точки продолжали работать.

Тогда на вершину горы был высажен десант. Десантники сверху проникли в тыл моджахедов, подавили огневые точки и очистили путь колоннам, которые медленно, грузно двинулись вверх по дороге, уходя туда, где в неприступных твердынях угнездился отважный «панджшерский лев» Ахмад Шах Масуд.

Мы с генералом Родионовым сидели на самом берегу зелёной реки Панджшер. Прилетел вертолёт. Из него вышел заместитель командующего генерал Дубынин. Мы смотрели на зелёную реку, мыли в ней свои запылённые, с чёрными ногтями руки. Смотрели, как по воде сплавляются вниз остатки разгромленного укрепрайона: какие-то капельницы, бинты, пузырьки. И мимо нас проплыла чёрная раскисшая чалма.

Через несколько лет, отправляясь в Степанакерт, в Карабах, где начиналась война, из Еревана я позвонил командующему Закавказского военного округа, которым был тогда Игорь Николаевич Родионов, и попросил помочь мне добраться до Степанакерта. Он отдал приказание, мне выделили УАЗ, генерал Макашов, который в ту пору был ответственным за ситуацию в Армении, дал мне в дорогу свой автомат. Мой опыт карабахской войны переплетался с афганским опытом и продолжал мои отношения с генералом Родионовым.

Когда случилась беда, и на улицы Тбилиси вышла разъярённая толпа антисоветчиков, требующих выхода Грузии из Советского Союза, генерал Родионов получил телефонный приказ Горбачёва разогнать толпу. И армия пошла на улицу Руставели выполнять приказ верховного главнокомандующего. Состоялась жестокая схватка. На солдат обрушились удары железных палок, их кололи заточками, и солдаты, не имея при себе автоматов, достали сапёрные лопатки и ими отбивались от беснующейся толпы. Разразился страшный скандал. Горбачёв отрёкся от своего приказа, переложил всю ответственность на генерала Родионова. Собчак возглавил комиссию, которая разбирала тбилисский инцидент. И газета «День», видя несправедливые, жестокие нападки на генерала Родионова, нападки на несчастную, беззащитную, преданную верховным главнокомандующим армию, выступала со статьями, разоблачавшими Горбачёва и Собчака. Мы защищали доброе имя генерала и славную, но уже обессиленную Советскую армию.

Вновь мы встретились с генералом Родионовым в Москве, когда он был назначен начальником Академии Генерального штаба. Я бывал в его кабинете, куда приходили и вступали в нашу беседу преподаватели Академии, заслуженные генералы. Мы все чувствовали надвигающуюся беду — скорое падение государства. Мучились, сотрясали воздух бессильными словесами. Генерал Родионов доставал из шкафчика бутылку чачи, которую ему присылали из Тбилиси, и мы пили огненную, приготовленную из винограда чачу, хмелели, и наши разговоры становились ещё горше и ещё беспомощнее.

После краха Советского Союза я редко виделся с Родионовым. Однажды он приехал ко мне в редакцию в военной форме генерал-полковника, не побоявшись переступить порог нашей опальной, воюющей с ельцинской властью редакции. Я оценил этот шаг моральной поддержки: так он благодарно ответил на наши статьи о тбилисских событиях.

На краткое время Родионов стал министром обороны, но очень скоро, через несколько месяцев, не согласный с военной политикой Ельцина, бросил вызов кремлёвскому самодуру, и под хамские выкрики Ельцина был отправлен в отставку.

Мы встречались с Игорем Николаевичем тайно на улицах, в маленьких дешёвых кафе, где он передавал мне статьи своих армейских друзей. Всё зазывал меня приехать к нему в гости на дачу под Красногорск, куда я так и не собрался.

Он скончался и был похоронен на военном мемориальном кладбище в Мытищах. Я снова увидел генерала. Но не живого, а его бронзовую статую, которую мы водружали на кладбище. Под звуки оркестра, под треск автоматного салюта я ещё раз мысленно обнимался с генералом, вспоминал ту давнюю встречу у зелёной реки Панджшер, где мы смотрели на бегущую воду, не ведая, что принесёт нам и нашей Родине эта зелёная река, как она обойдётся с каждым из нас, как поведёт себя каждый из нас в этой наступающей грозной, сулящей несчастья жизни.

Слава тебе, Игорь Николаевич Родионов! Слава тебе, мой генерал!
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Чебалину — многая лета!


Дорогой Евгений Васильевич!

Газета "Завтра" любила, любит тебя и ещё раз подтверждает это в день твоего славного 80-летия.

Какая у тебя богатая, насыщенная творческая жизнь! Ты родом из амурских казаков, которые пришли когда-то на Терек и сделали Кавказ частью России. Ты пережил горечь и муку, когда русских, для которых Чечня была Родиной, выдавливали с насиженных мест всеми правдами и неправдами. Ты пережил участь изгнанника. Чего только не было в твоей жизни! Ты был и прекрасный самбист, и оперный певец. Ты занимался разведением драгоценных рыб, защищал родную природу. Твоя публицистика в "Литературной газете" и газете "Правда" останавливала злые деяния, восстанавливала репутацию добрых и благородных людей. Твои книги любят и читают, любят фильмы, что поставлены по твоим произведениям.

Ты пришёл в нашу газету "День", которая теперь зовётся "Завтра", в грозное время, когда мы сражались за честь нашей поверженной Красной Отчизны. Мы не уступали врагам наши святыни, отстаивали наше достоинство, нашу честь. Твои страстные статьи всегда находили отклики у наших читателей. Твой громоподобный стиль вызывал трепет и ненависть в стане врагов.

Сегодня мы вместе с тобой празднуем твой юбилей и поднимаем чарку во здравие твоё. Будь здрав, дорогой Евгений!
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Вопросы ленинизма


В который раз поднята тема Ленина и Мавзолея. Не пора ли вынести тело Ленина из Мавзолея и похоронить по христианскому обряду? Не стоит ли разрушить Мавзолей как символ кровавой революции, этой египетской пирамиды для мумии? Или в опустевшем Мавзолее организовать музей кукол. Тема Ленина столь велика, столь грандиозна, что влечёт к себе врагов ленинизма даже спустя тридцать лет после завершения Красной эры. Это значит, что через Мавзолей, через стеклянный саркофаг, в котором, как осенняя Луна, светится лицо вождя, проходит таинственная ось, и вокруг неё вращаются земные времена и царства. Есть желающие согнуть эту ось, а также те, кто упорно и самоотверженно выпрямляет эту ось, отстаивает Красную площадь как центр мира.

Ленин — это не бренная плоть, пропитанная смолами и эликсирами, сберегающими эту плоть от тления. Ленин — это Саяно-Шушенская ГЭС, Ленин — это ДнепроГЭС и величайшие стройки. Ленин — это космические пуски и ядерная индустрия. Ленин и Мавзолей — это мистический парад 1941 года, когда, пройдя мимо Мавзолея, воины шли умирать под Волоколамск, заслоняя собой Москву. Ленин и Мавзолей — это лучезарный парад 1945 года, когда к подножию Мавзолея рыцари Победы кидали не фантики от конфет, не обёртки "Сникерса", а штандарты поверженных германских дивизий, опалённые бурей огня и ненавистью победных частей. Именно там, на Красной площади, а не в Нюрнберге, состоялась казнь фашизма.

Если ненавистники Ленина хотят избавиться от Ленина и ленинизма, они должны разрушить все электростанции России, заводы и научные лаборатории, все ракетные старты и космические заводы. Они должны спилить рубиновые звёзды с кремлёвских башен, взорвать храм Василия Блаженного, памятник Минину и Пожарскому и сам Кремль, ибо Мавзолей врос в Красную площадь глубинными корнями и уже неотделим от неё. И разрушить Мавзолей можно, только если разрушить вместе с ним всю Красную площадь, Кремль, быть может, всю Москву, а может, и всю Россию.

Что ж, попытайтесь. Были те, кто уже хотел совершить это, перейдя в 1941 году границу Советского Союза, желая очистить Россию от Ленина. Уничтожить Ленина, разрушить Мавзолей — этим творцы новой истории стремятся уничтожить весь семидесятилетний Красный период, всю грандиозную, небывалую, озарившую мир Красную эру, которая соединяет девятнадцатый век с веком двадцать первым. Вырвать этот огненный лоскут из общей ткани истории — это значит уничтожить русскую историю, выкопав грандиозный чёрный котлован между двумя веками. Этот котлован не заполнить ни смехотворными праздниками независимости, ни фестивалями эстрадной песни, ни демократическими свободами и поправками в Конституцию.

Мы, говоря о непрерывности русской истории, стремимся соединить разрывы этой истории великими усилиями ума, души и совести, соединяем кромки этих драгоценных исторических тканей. И мы видим, как чёрные копатели хотят вырыть между двумя русскими эпохами чёрный котлован. Это не переписывание истории. Это её полное уничтожение. Этот чудовищный колдовской ритуал предпринимают исторические маги, желающие управлять всемирной историей. Сколько раз депутаты Госдумы, такие как Крашенинников, предлагали вынести Ленина из Мавзолея! Первое, о чём заявил Мединский, став министром культуры, — о том, что он за вынос Ленина из Мавзолея.

Какие могущественные силы действуют в русском общественном сознании, если все эти годы они то и дело мысленно извлекают Ленина из Мавзолея и погребают его прах, не понимая, что прах может истлеть, но идеи закопать и окутать кадильными дымами невозможно. Ленинские идеи подобны скорости света. Попробуйте поймать сачком этот свет, господин Мединский, попробуйте ухватить этот свет своими чёрными руками.

Президент Путин, испытывая мощное давление со стороны этих сил, не идёт на поводу у таких доброхотов, не издаёт указ разорить Мавзолей и погрести Ленина. Он понимает, что Мавзолей и Ленин в нём — не просто артефакты, это носители энергии, на которой стоит и сегодняшнее государство Российское. Мавзолей, этот магический тёмно-алый кристалл, позволяет разглядеть великое русское прошлое и великое русское грядущее.

Какими жалкими, смешными, неполноценными кажутся ухищрения занавесить материей Ленина и Мавзолей во время победных парадов. Будто проносимое по Красной площади Знамя Победы, равняясь с Мавзолеем, не ликует, не трепещет, не испускает волшебные алые лучи, посылая свои приветствия гранитной трибуне, на которой в дни парадов по-прежнему появляется Иосиф Сталин.

Мы воспринимаем русскую историю во всей её полноте, во всей её грозной насыщенности. В ней нет ни ужасного, ни прекрасного, а есть могучий поток исторической энергии, который проносит Россию через все напасти, все огни и беды, делает Россию и наш народ бессмертными.

Ленин — это русская бесконечность.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Дворец


С Яковом Фёдоровичем Семёновым я познакомился задолго до того, как увидел его лично. Говорится: «По делам их узнаёшь их». В конце 1979 года я приехал в Кабул. И первое, что я увидел, — это Тадж-бек, дворец, в котором обитал президент Афганистана Амин. Расположенный на окраине города, на рыжих безлесных холмах, издали дворец казался янтарным, парящим в небесах. Но когда я приблизился к нему, увидел, что в окнах разбиты стёкла, из некоторых окон тянутся вверх чёрные языки копоти. Этот дворец за несколько дней до моего прибытия штурмовала группа спецназа КГБ «Зенит». Она совершила вторжение во дворец, прошла сквозь огонь и воду, ликвидировала охрану, достигла верхнего этажа, где жил Амин, и расстреляла его. Так начиналась Афганская война.

Перед входом во дворец стоял «мерседес» — личная машина Амина. Она вся была исстреляна пулями, в ней не было живого места, и только дверца уцелела. Я потянул за дверцу, растворил её, а потом отпустил. Она легко вернулась на место и тихо чмокнула. Этот звук напоминал звук поцелуя. Этот поцелуй превратился для меня в кровавое месиво, которое покрывало ступени дворца. На ступенях валялись кольца от гранат, окровавленные бинты, обронённые во время атаки автоматные рожки. Было видно, как атака перемещалась с первого этажа на второй и выше.

На самом верхнем этаже находился деревянный резной золочёный бар, и в этом баре на резьбе мне показали следы автоматной очереди. Эту автоматную очередь выпустил командир группы «Зенит» Яков Семёнов, уничтожив этой очередью Амина. И Яков Семёнов по рации передал в штаб, который руководил штурмом, сигнал: «Главному конец». Это означало, что Амин уничтожен.

Уже потом, в Москве, когда Яков Фёдорович был у меня в гостях, и мы сидели за рюмкой, он неторопливо рассказывал о всей сложности этой операции, которая мучительно готовилась, несколько раз откладывалась. Незримо велась разведка, исследовались огневые точки, расположение охраны, и, наконец, мобильные группы «Зенита» на нескольких боевых машинах пехоты по серпантину поднялись к дворцу и начали штурм. А сверху, с холмов, била по дворцу зенитная установка «Шилка», уничтожая огневые точки у окон.

Яков Семёнов стал человеком-легендой, одним из первых, кто открыл в Афганистане огонь, и с этими автоматными очередями началась грозная, до сих пор неведомая, оболганная и малоизученная Афганская война.

Мы встречались с Яковом Семёновым не однажды: и в Москве, и ещё раз в Кабуле, на вершине горы, где стояла телевизионная башня и размещалась группа спецназа. Он был героем нескольких моих книг. Роман «Дворец» посвящён ему, Якову Семёнову.

Получив свои раны и свои награды, Яша оставил службу в КГБ и уехал в Карелию, откуда он родом. Когда я двигался по окровавленным лестницам дворца, мне казалось, что туда врываются великаны, сокрушая всё на своём пути. Но когда я увидел Яшу, этого невысокого, очаровательного, с застенчивой улыбкой карела, я был поражён его несоответствию придуманному мной образу.

Яков Фёдорович стал директором Национального парка Карелии, природного заповедника. После кровавых жестоких лет, проведённых в войне, с оружием, ему досталась восхитительная, любимая им карельская природа: леса, студёные реки, озёра, медведи, прилетающие летом лебеди. Это было ему наградой: после войны окунуться в волшебный и божественный мир природы.

Я благодарен ему бесконечно за то, что он устроил мне великий праздник: пригласил в свою родную Карелию, сел за руль внедорожника и повёз меня в далёкие леса, в деревню Вохтозеро, где я когда-то работал лесником, и где прошли наши первые месяцы с женой, которая приехала ко мне из Москвы. То были восхитительные дни: синие озёра, негасимые зори, летящая над озёрами гагара, роняющая в воду одинокую каплю, и эта капля расходилась множеством медленных, тягучих серебряных кругов. Это было место, где я был по-настоящему счастлив. И вот теперь, через много лет, он привёз меня в эти драгоценные места.

Мы сидели около избы, в которой я когда-то жил, за маленьким столиком, стоящим на берегу озера. Вышла хозяйка, сестра той хозяйки, что принимала тогда нас с женой. Мы вытащили бутылку водки, поминали всех усопших: поминали тех, кто погиб во время штурма, поминали тех, кто ушёл из этой избы. Я смотрел на Яшу, на его тихое, умиротворённое лицо с обожающими глазами и думал, что Господь дал ему жизненную долю, которая не даётся обычному человеку. Дал страшную, кровавую войну, подарил восхитительную, божественную природу... А потом, когда Яша оставил заповедник, он стал одним из высоких руководителей космического учреждения — Научно-производственного объединения имени Лавочкина, которое занималось построением спутников. Водил меня по цеху, где создавался очередной спутник. А рядом стояли похожие на космических насекомых фантастические существа с раскрытыми перепончатыми крыльями, с длинными усами, со множеством тонких ножек. Этот спутник, предназначенный для полёта, был почти готов. Рабочие завершали на нём последние монтажные операции, и Яков касался спутника так бережно, как будто это была живая бабочка, и что-то отправлял с этим спутником в дальний космос, ожидая ответа. Быть может, ответ, который он ожидал, был о бессмертии, был о любви и красоте, был о вечной природе, где нет насилий, нет войн и не нужно штурмовать дворцы, а все дворцы — это прекрасные чертоги, где живут счастливые и добрые люди.

Он ушёл тихо, почти незаметно для публики. О его кончине не было телевизионных программ, хотя он был для Родины важнее и значительнее, чем любые актёры, любые режиссёры, поминовению которых посвящают передачи. Он был опорой, на которой зиждется государство, тем народным человеком, что, выйдя из народа, продолжает служить своему народу, не порывая с ним связи ни на секунду.

Помню, как мы попали с ним в чудесный карельский лес. Там росла высокая берёза, и на этой берёзе были особые наросты, которые в народе называются чагами. Мы отломали эти целебные чаги, принесли в избу и сделали из них отвар. А потом, развеселившись, стали друг друга называть чагами. Он был «Чага-1», а я был «Чага-2». И, когда мы переговаривались по телефону, он начинал свой звонок так: «Я — Чага-1, я — Чага-1. Чага-2, как слышите меня? Приём». И я отвечал ему тем же самым.

Однажды на встрече нашего Изборского клуба я познакомил Яшу Семёнова с Джульетто Кьезой, итальянским мыслителем, философом и политиком. Они долго сидели, а потом не могли встать, потому что были весьма пьяны, и, обнявшись, покинули помещение клуба. Яша долго не давал о себе знать, и мне казалось, что он улетел с Кьезой в Рим.

Теперь его нет со мной, и мне его не хватает. Я помню, как мы сидели с ним на берегу стремительной, чистой лесной реки: то голубой, то розовой, то серебряной. Из воды выступал крупный валун. Река постоянно его лизала: то накрывала с головой, то обнажала его розовую вершину. Мы смотрели на эту реку, и каждый думал о своём. Эта река жизни несла мимо нас все наши прожитые годы. Она была той рекой, у которой нет ни устья, ни истока, была рекой времени, и по ней текут все человеческие жизни.

Дорогой Яша, как хочу тебя увидеть, увидеть твою улыбку, пожать твою мужественную руку. Знай: мне тебя не хватает.