berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Чебалину — многая лета!


Дорогой Евгений Васильевич!

Газета "Завтра" любила, любит тебя и ещё раз подтверждает это в день твоего славного 80-летия.

Какая у тебя богатая, насыщенная творческая жизнь! Ты родом из амурских казаков, которые пришли когда-то на Терек и сделали Кавказ частью России. Ты пережил горечь и муку, когда русских, для которых Чечня была Родиной, выдавливали с насиженных мест всеми правдами и неправдами. Ты пережил участь изгнанника. Чего только не было в твоей жизни! Ты был и прекрасный самбист, и оперный певец. Ты занимался разведением драгоценных рыб, защищал родную природу. Твоя публицистика в "Литературной газете" и газете "Правда" останавливала злые деяния, восстанавливала репутацию добрых и благородных людей. Твои книги любят и читают, любят фильмы, что поставлены по твоим произведениям.

Ты пришёл в нашу газету "День", которая теперь зовётся "Завтра", в грозное время, когда мы сражались за честь нашей поверженной Красной Отчизны. Мы не уступали врагам наши святыни, отстаивали наше достоинство, нашу честь. Твои страстные статьи всегда находили отклики у наших читателей. Твой громоподобный стиль вызывал трепет и ненависть в стане врагов.

Сегодня мы вместе с тобой празднуем твой юбилей и поднимаем чарку во здравие твоё. Будь здрав, дорогой Евгений!
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Вопросы ленинизма


В который раз поднята тема Ленина и Мавзолея. Не пора ли вынести тело Ленина из Мавзолея и похоронить по христианскому обряду? Не стоит ли разрушить Мавзолей как символ кровавой революции, этой египетской пирамиды для мумии? Или в опустевшем Мавзолее организовать музей кукол. Тема Ленина столь велика, столь грандиозна, что влечёт к себе врагов ленинизма даже спустя тридцать лет после завершения Красной эры. Это значит, что через Мавзолей, через стеклянный саркофаг, в котором, как осенняя Луна, светится лицо вождя, проходит таинственная ось, и вокруг неё вращаются земные времена и царства. Есть желающие согнуть эту ось, а также те, кто упорно и самоотверженно выпрямляет эту ось, отстаивает Красную площадь как центр мира.

Ленин — это не бренная плоть, пропитанная смолами и эликсирами, сберегающими эту плоть от тления. Ленин — это Саяно-Шушенская ГЭС, Ленин — это ДнепроГЭС и величайшие стройки. Ленин — это космические пуски и ядерная индустрия. Ленин и Мавзолей — это мистический парад 1941 года, когда, пройдя мимо Мавзолея, воины шли умирать под Волоколамск, заслоняя собой Москву. Ленин и Мавзолей — это лучезарный парад 1945 года, когда к подножию Мавзолея рыцари Победы кидали не фантики от конфет, не обёртки "Сникерса", а штандарты поверженных германских дивизий, опалённые бурей огня и ненавистью победных частей. Именно там, на Красной площади, а не в Нюрнберге, состоялась казнь фашизма.

Если ненавистники Ленина хотят избавиться от Ленина и ленинизма, они должны разрушить все электростанции России, заводы и научные лаборатории, все ракетные старты и космические заводы. Они должны спилить рубиновые звёзды с кремлёвских башен, взорвать храм Василия Блаженного, памятник Минину и Пожарскому и сам Кремль, ибо Мавзолей врос в Красную площадь глубинными корнями и уже неотделим от неё. И разрушить Мавзолей можно, только если разрушить вместе с ним всю Красную площадь, Кремль, быть может, всю Москву, а может, и всю Россию.

Что ж, попытайтесь. Были те, кто уже хотел совершить это, перейдя в 1941 году границу Советского Союза, желая очистить Россию от Ленина. Уничтожить Ленина, разрушить Мавзолей — этим творцы новой истории стремятся уничтожить весь семидесятилетний Красный период, всю грандиозную, небывалую, озарившую мир Красную эру, которая соединяет девятнадцатый век с веком двадцать первым. Вырвать этот огненный лоскут из общей ткани истории — это значит уничтожить русскую историю, выкопав грандиозный чёрный котлован между двумя веками. Этот котлован не заполнить ни смехотворными праздниками независимости, ни фестивалями эстрадной песни, ни демократическими свободами и поправками в Конституцию.

Мы, говоря о непрерывности русской истории, стремимся соединить разрывы этой истории великими усилиями ума, души и совести, соединяем кромки этих драгоценных исторических тканей. И мы видим, как чёрные копатели хотят вырыть между двумя русскими эпохами чёрный котлован. Это не переписывание истории. Это её полное уничтожение. Этот чудовищный колдовской ритуал предпринимают исторические маги, желающие управлять всемирной историей. Сколько раз депутаты Госдумы, такие как Крашенинников, предлагали вынести Ленина из Мавзолея! Первое, о чём заявил Мединский, став министром культуры, — о том, что он за вынос Ленина из Мавзолея.

Какие могущественные силы действуют в русском общественном сознании, если все эти годы они то и дело мысленно извлекают Ленина из Мавзолея и погребают его прах, не понимая, что прах может истлеть, но идеи закопать и окутать кадильными дымами невозможно. Ленинские идеи подобны скорости света. Попробуйте поймать сачком этот свет, господин Мединский, попробуйте ухватить этот свет своими чёрными руками.

Президент Путин, испытывая мощное давление со стороны этих сил, не идёт на поводу у таких доброхотов, не издаёт указ разорить Мавзолей и погрести Ленина. Он понимает, что Мавзолей и Ленин в нём — не просто артефакты, это носители энергии, на которой стоит и сегодняшнее государство Российское. Мавзолей, этот магический тёмно-алый кристалл, позволяет разглядеть великое русское прошлое и великое русское грядущее.

Какими жалкими, смешными, неполноценными кажутся ухищрения занавесить материей Ленина и Мавзолей во время победных парадов. Будто проносимое по Красной площади Знамя Победы, равняясь с Мавзолеем, не ликует, не трепещет, не испускает волшебные алые лучи, посылая свои приветствия гранитной трибуне, на которой в дни парадов по-прежнему появляется Иосиф Сталин.

Мы воспринимаем русскую историю во всей её полноте, во всей её грозной насыщенности. В ней нет ни ужасного, ни прекрасного, а есть могучий поток исторической энергии, который проносит Россию через все напасти, все огни и беды, делает Россию и наш народ бессмертными.

Ленин — это русская бесконечность.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №38, 23 сентября 2020 года

Дворец


С Яковом Фёдоровичем Семёновым я познакомился задолго до того, как увидел его лично. Говорится: «По делам их узнаёшь их». В конце 1979 года я приехал в Кабул. И первое, что я увидел, — это Тадж-бек, дворец, в котором обитал президент Афганистана Амин. Расположенный на окраине города, на рыжих безлесных холмах, издали дворец казался янтарным, парящим в небесах. Но когда я приблизился к нему, увидел, что в окнах разбиты стёкла, из некоторых окон тянутся вверх чёрные языки копоти. Этот дворец за несколько дней до моего прибытия штурмовала группа спецназа КГБ «Зенит». Она совершила вторжение во дворец, прошла сквозь огонь и воду, ликвидировала охрану, достигла верхнего этажа, где жил Амин, и расстреляла его. Так начиналась Афганская война.

Перед входом во дворец стоял «мерседес» — личная машина Амина. Она вся была исстреляна пулями, в ней не было живого места, и только дверца уцелела. Я потянул за дверцу, растворил её, а потом отпустил. Она легко вернулась на место и тихо чмокнула. Этот звук напоминал звук поцелуя. Этот поцелуй превратился для меня в кровавое месиво, которое покрывало ступени дворца. На ступенях валялись кольца от гранат, окровавленные бинты, обронённые во время атаки автоматные рожки. Было видно, как атака перемещалась с первого этажа на второй и выше.

На самом верхнем этаже находился деревянный резной золочёный бар, и в этом баре на резьбе мне показали следы автоматной очереди. Эту автоматную очередь выпустил командир группы «Зенит» Яков Семёнов, уничтожив этой очередью Амина. И Яков Семёнов по рации передал в штаб, который руководил штурмом, сигнал: «Главному конец». Это означало, что Амин уничтожен.

Уже потом, в Москве, когда Яков Фёдорович был у меня в гостях, и мы сидели за рюмкой, он неторопливо рассказывал о всей сложности этой операции, которая мучительно готовилась, несколько раз откладывалась. Незримо велась разведка, исследовались огневые точки, расположение охраны, и, наконец, мобильные группы «Зенита» на нескольких боевых машинах пехоты по серпантину поднялись к дворцу и начали штурм. А сверху, с холмов, била по дворцу зенитная установка «Шилка», уничтожая огневые точки у окон.

Яков Семёнов стал человеком-легендой, одним из первых, кто открыл в Афганистане огонь, и с этими автоматными очередями началась грозная, до сих пор неведомая, оболганная и малоизученная Афганская война.

Мы встречались с Яковом Семёновым не однажды: и в Москве, и ещё раз в Кабуле, на вершине горы, где стояла телевизионная башня и размещалась группа спецназа. Он был героем нескольких моих книг. Роман «Дворец» посвящён ему, Якову Семёнову.

Получив свои раны и свои награды, Яша оставил службу в КГБ и уехал в Карелию, откуда он родом. Когда я двигался по окровавленным лестницам дворца, мне казалось, что туда врываются великаны, сокрушая всё на своём пути. Но когда я увидел Яшу, этого невысокого, очаровательного, с застенчивой улыбкой карела, я был поражён его несоответствию придуманному мной образу.

Яков Фёдорович стал директором Национального парка Карелии, природного заповедника. После кровавых жестоких лет, проведённых в войне, с оружием, ему досталась восхитительная, любимая им карельская природа: леса, студёные реки, озёра, медведи, прилетающие летом лебеди. Это было ему наградой: после войны окунуться в волшебный и божественный мир природы.

Я благодарен ему бесконечно за то, что он устроил мне великий праздник: пригласил в свою родную Карелию, сел за руль внедорожника и повёз меня в далёкие леса, в деревню Вохтозеро, где я когда-то работал лесником, и где прошли наши первые месяцы с женой, которая приехала ко мне из Москвы. То были восхитительные дни: синие озёра, негасимые зори, летящая над озёрами гагара, роняющая в воду одинокую каплю, и эта капля расходилась множеством медленных, тягучих серебряных кругов. Это было место, где я был по-настоящему счастлив. И вот теперь, через много лет, он привёз меня в эти драгоценные места.

Мы сидели около избы, в которой я когда-то жил, за маленьким столиком, стоящим на берегу озера. Вышла хозяйка, сестра той хозяйки, что принимала тогда нас с женой. Мы вытащили бутылку водки, поминали всех усопших: поминали тех, кто погиб во время штурма, поминали тех, кто ушёл из этой избы. Я смотрел на Яшу, на его тихое, умиротворённое лицо с обожающими глазами и думал, что Господь дал ему жизненную долю, которая не даётся обычному человеку. Дал страшную, кровавую войну, подарил восхитительную, божественную природу... А потом, когда Яша оставил заповедник, он стал одним из высоких руководителей космического учреждения — Научно-производственного объединения имени Лавочкина, которое занималось построением спутников. Водил меня по цеху, где создавался очередной спутник. А рядом стояли похожие на космических насекомых фантастические существа с раскрытыми перепончатыми крыльями, с длинными усами, со множеством тонких ножек. Этот спутник, предназначенный для полёта, был почти готов. Рабочие завершали на нём последние монтажные операции, и Яков касался спутника так бережно, как будто это была живая бабочка, и что-то отправлял с этим спутником в дальний космос, ожидая ответа. Быть может, ответ, который он ожидал, был о бессмертии, был о любви и красоте, был о вечной природе, где нет насилий, нет войн и не нужно штурмовать дворцы, а все дворцы — это прекрасные чертоги, где живут счастливые и добрые люди.

Он ушёл тихо, почти незаметно для публики. О его кончине не было телевизионных программ, хотя он был для Родины важнее и значительнее, чем любые актёры, любые режиссёры, поминовению которых посвящают передачи. Он был опорой, на которой зиждется государство, тем народным человеком, что, выйдя из народа, продолжает служить своему народу, не порывая с ним связи ни на секунду.

Помню, как мы попали с ним в чудесный карельский лес. Там росла высокая берёза, и на этой берёзе были особые наросты, которые в народе называются чагами. Мы отломали эти целебные чаги, принесли в избу и сделали из них отвар. А потом, развеселившись, стали друг друга называть чагами. Он был «Чага-1», а я был «Чага-2». И, когда мы переговаривались по телефону, он начинал свой звонок так: «Я — Чага-1, я — Чага-1. Чага-2, как слышите меня? Приём». И я отвечал ему тем же самым.

Однажды на встрече нашего Изборского клуба я познакомил Яшу Семёнова с Джульетто Кьезой, итальянским мыслителем, философом и политиком. Они долго сидели, а потом не могли встать, потому что были весьма пьяны, и, обнявшись, покинули помещение клуба. Яша долго не давал о себе знать, и мне казалось, что он улетел с Кьезой в Рим.

Теперь его нет со мной, и мне его не хватает. Я помню, как мы сидели с ним на берегу стремительной, чистой лесной реки: то голубой, то розовой, то серебряной. Из воды выступал крупный валун. Река постоянно его лизала: то накрывала с головой, то обнажала его розовую вершину. Мы смотрели на эту реку, и каждый думал о своём. Эта река жизни несла мимо нас все наши прожитые годы. Она была той рекой, у которой нет ни устья, ни истока, была рекой времени, и по ней текут все человеческие жизни.

Дорогой Яша, как хочу тебя увидеть, увидеть твою улыбку, пожать твою мужественную руку. Знай: мне тебя не хватает.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №37, 16 сентября 2020 года

Оползень


Долгие годы в российском обществе существовала стабильность. Она держалась на динамическом равновесии двух укладов: либерального, вершиной которого был правящий класс, и патриотического, состоящего из служащих, рабочих, представителей мелкого и среднего бизнеса, то есть из основного населения России. Президент Путин был коромыслом весов, на котором держались две эти чаши. И искусство управления государством состояло в том, чтобы взрастание этих укладов происходило равномерно, чтобы чаши не перевешивали одна другую. Эти два уклада враждовали, ненавидели друг друга, но их внутреннюю неприязнь удавалось преодолеть тонкими манипуляциями, ловкостью, изощрённостью официальной пропаганды. Олигархам и либералам был нужен Путин, который создал мощную армию и защитил растущее богатство российского капитала от посягательства зарубежных чужаков. Патриоты, не имея своего политического лидера, считали этим лидером Путина, были благодарны ему за укрепление государства, за возвращение Крыма, за создание мощного оружия, что являлось символом могучего государства. Патриотам было достаточно парадов, Бессмертного полка, Олимпиад. Отношения этих двух укладов — либерального и патриотического — имели некоторое подобие солидарного общества, в котором существует баланс интересов, и в лице президента есть центр, управляющий государством.

Однако постепенно этот баланс стал нарушаться. Его нарушил Навальный — политик с неясным генезисом: с патриотическим прошлым, внедрённый в либеральный уклад. Навальный обрушил свою разоблачительную критику на высших представителей либерального уклада, на правящий класс. Его обличения выводили на свет сберегаемые в тайне несметные состояния богачей, способы увода этих богатств за границу, ненасытное стяжательство чиновников. Навальный обнаружил скрытую доселе систему чудовищной коррупции, которая на глазах сжирала государство, вымывала из России колоссальные деньги, оставляя народ бездом­ным, бесхлебным.

Сам правящий класс получил новую опору и покровительство в лице зарубежных партнёров, стал постепенно выходить из-под влияния президента Путина. Крупнейшие банкиры: такие, как Бородин из "Банка Москвы", братья Ананьевы, православный банкир Пугачёв, Минц и другие, — убегали из России, уводя триллионы, оставляя без средств существования нищающую страну. Вульгарная роскошь, которой богачи щеголяли с экранов телевизоров, их яхты, личные самолёты, разврат куртизанок, бесконечные оргии — всё это стало достоянием общественности и вызвало отторжение, ненависть и отвращение к олигархам у большинства населения. От олигархов отшатнулась либеральная интеллигенция, что усугубило разлом в либеральном укладе. Правящий класс стал саморазрушаться, окончательно перестал заниматься делами управления государством, исполненный невежества и безделья, проваливал один национальный проект за другим. Правящий класс прекратил управлять государством.

Постепенно патриотический уклад стал отворачиваться от Путина, переставал видеть в Путине своего политического и духовного лидера. После крымского триумфа наступило донецкое разочарование. Сознательное уничтожение Кремлём великого плана Новороссии, остановка наступающих на Мариуполь ополченцев, нелепые Минские соглашения, которые обрекали Донбасс на вечные бомбардировки и пролитие крови, — всё это погасило крымское солнце, погасило триумф Путина Таврического. Разорение мелкого и среднего бизнеса, обнищание народных масс, бесчисленные обещания, которые не выполнялись, превращали многих патриотов из ревностных сторонников Кремля в оппозиционеров и сближали их с радикальными либералами.

Два эти уклада: либеральный и патриотический, — стали саморазрушался по собственным законам, уже не нуждались в президенте, и президент Путин становился всё более и более одиноким. У него осталась силовая компонента. Разбегающиеся уклады можно было удерживать с помощью жёсткой арматуры: армии, Росгвардии, судебной системы. Официальная пропаганда в лице талантливых, но утомлённых пропагандистов, перестала быть действенной, вызывала отторжение в обоих укладах. Появились первые симптомы государственного распада. Хабаровск вышел из подчинения и устроил ходячую забастовку, отторгая путинского назначенца Дегтярёва.

Церковь, которая в начале девяностых пользовалась авторитетом у народа, сегодня утратила этот авторитет, погасла, остыла. Огненные всплески в недрах церкви, такие, как безумствования схимонаха Сергия на Урале, ещё больше ослабляют церковь. Всемирные Русские соборы, которые когда-то собирали русскую элиту и пользовались громадным успехом, теперь превратились в печальные, унылые совещания. К этому примешались белорусские события. И либеральный, и патриотический уклады со страхом смотрят на белорусские события, проецируя их на судьбу Родины.

Одиночество Путина всё очевиднее. Народ, который ждал от Путина концепцию русского развития, формулу нового рывка, так и не дождался их, не дождался вещих слов. От президента исходят только технические замечания, которые могли бы исходить и от премьер-министра. Коронавирус обесцветил, ослабил все прежние идеологические посулы, разговоры о национальных скрепах, о неразрывности русской истории. Мы опять стоим перед угрозой нового колоссального разрыва, когда постсоветское ельцинско-путинское государство, просуществовав тридцать лет, замерло на краю чёрной исторической ямы.

Как избежать падения в яму? Как предотвратить революцию и избежать хаоса? Как вернуть народу веру в священность своей истории, в неодолимость русской национальной судьбы? Очень узкая, едва заметная прослойка русских интеллектуалов продолжает думать о будущем, о цветении, о развитии. Однако многие проекты, которые исходят от этой группы: новая модель экономики, образовательной системы, теории управления, — эти проекты нежизнеспособны, ибо не могут быть усвоены сегодняшним государством.

Что же остаётся? Вера в чудо, страстное выкликание этого чуда? Создание общества этого чуда, движение Русской Мечты, которое распространяет чаяния этой группы русских мыслителей на большие массы народа? Исторического времени мало. Этого времени не хватит на медленную эволюцию. Его может хватить только на преображение, которое не раз случалось в русской истории. Воля пророков заставляла двигаться горы. Молитва праведников спасала города от испепеления. Жертвенное служение своему государству царей и вождей сберегало это государство. Оползень сдерживается не бетонными опорами, не надолбами, а могучим и верящим взглядом, который останавливает сползающее с горы государство. Немедленный импульс развития. Идеология Русской Мечты. Религия Русской Победы.

Среди острова Буяна,
Среди горестей и мук,
Среди чёрного бурьяна
Расцветает синий луг.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №37, 16 сентября 2020 года

Пятая эскадра


Адмирал Валентин Егорович Селиванов. Какой, славный, долгий, советский жизненный путь! Рождённый в деревне, из кубанских казаков, он столько всего познал, столько всего перевидал, командовал столькими кораблями, бороздил волны стольких морей! Он — олицетворение русского флота, олицетворение советского человека, олицетворение человеческой стойкости и благородства.

Я познакомился с ним, когда ещё молодым писателем отправился на Пятую эскадру в Средиземное море, где и встретился с командиром эскадры Валентином Егоровичем Селивановым. Меня разместили на флагманском корабле, мы изредка встречались, и он рассказывал о том, что значит "безбазовое содержание флота", когда со всех флотов Советского Союза: и с Балтийского, и с Северного, и с Черноморского, и даже с Тихоокеанского приходят корабли, соединяются в эскадру. Не имея береговых баз, они постоянно находятся в море, бросают якоря среди воды, и у матросов нет тех возможностей, какими обладали американцы, которые базировались в Неаполе или Барселоне, когда к ним из Штатов прилетали их жёны и родственники.

Эскадра, пояснял мне Селиванов, противодействует могучему Шестому американскому флоту, который способен поднять с авианосцев сотню самолётов и нанести атомный удар по Севастополю, по Донбассу, по южным центрам Советского Союза. В случае последнего боя эскадре суждено просуществовать не более двадцати-тридцати минут, после чего она будет уничтожена, но удары американцев по Советскому Союзу будут ослаблены почти вдвое.

Так мы ходили в Средиземном море среди американских авианосцев, крейсеров и фрегатов.

Раз в день Селиванов покидал боевую рубку и на палубе под раскалённым солнцем в течение часа неутомимо шагал взад и вперёд, давая работу мускулам, сохраняя бодрость и способность управлять эскадрой. Тогда экипаж флагмана передавал из уст в уста: "Командир ходит". И я видел его высокую сильную фигуру, перемещавшуюся по палубе.

Вместе с разведчиками я садился на маленький быстроходный катер, и мы двигались в кильватере прошедшего недавно американского авианосца "Саратога", его туманная громада темнела вдалеке, как железный остров. Разведчики сачками вычерпывали из океана сброшенный с авианосца в море всякий хлам: конверты писем, банковские счета, перечисления обеденных блюд… Из этого хлама уже на корабле разведчики извлекали драгоценные сведения об авианосце: о количестве экипажа, их именах, о родственниках, находящихся в Штатах. Глядя на горки мокрых бумаг, я удивлялся этой диковиной работе.

На кораблике радиолокационной разведки, замаскированном под рыбацкую шхуну, я приближался к берегам Ливана, где в то время шла жестокая война в долине Бекаа, и израильские самолёты, вылетая из Хайфы, тянулись низко над морем вдоль побережья Ливана, недоступные радарам сирийцев. А потом резко взмывали и пикировали на цели в долине Бекаа. Радары зенитно-ракетных полков, находившиеся на вооружении сирийцев, воюющих в Ливане, не успевали засечь приближение израильских эскадрилий, и те заставали их врасплох и громили ливанские цели.

Радары нашего кораблика фиксировали взлёт в Хайфе израильских самолётов и вели их на низкой высоте вдоль моря, фиксировали их приближение к цели, передавая информацию о них сирийцам. И когда самолёты взмывали вверх, чтобы пикировать на Ливан, их встречали прицельным огнём зенитно-ракетные дивизионы и жгли израильских агрессоров.

На учениях я участвовал в погоне за подводной лодкой, когда два советских противолодочника двигались по морю, слушая шумы ускользавшей подводной лодки, бросали буи, загоняли лодку в ловушку, где её настигали глубинные бомбы. И я помню, как с далёкого мурманского севера сюда, на Средиземное море, через коридор, который давали югославы, прибывали громадные противолодочные самолёты. И над мачтой нашего корабля низко проходила крылатая, зелёного цвета громада с красными звёздами. Сверкая пропеллерами, выбрасывала в море разведывательные буи с гидрофонами, ловившими шумы ускользавшей субмарины.

На дизельной подводной лодке я погружался в глубины Тирренского моря, которое служило базовым районом для американских ПЛАРБов, вооружённых тяжёлыми баллистическими ракетами. Оттуда, из Тирренского моря, готовился удар по советским городам, штабам и военным базам. И наша лодка, нырнув на большие глубины, рыскала по морю, искала встречи с этими ПЛАРБами. Вместе с акустиками я слушал голоса моря: шорохи, скрипы планктона, пение дельфинов, шумы проплывавших над нами кораблей. И однажды мне показалось, что произошёл контакт с американской подводной лодкой: всего полминуты, но её было достаточно, чтобы поразить неприятеля торпедами.

Палуба была раскалённой, средиземноморское солнце слепило, и иногда Селиванов брал меня с собой на катер, мы уплывали подальше от корабля в открытое море и там купались. Мне не забыть это удивительное ныряние в средиземноморских зелёных волнах, сквозь которые проникали разноцветные солнечные лучи, гуляли вокруг меня, от моих волос поднимались вверх серебряные пузыри, и я чувствовал себя молодым дельфином. Посвежевшие, мокрые, мы с Селивановым возвращались на корабль, и каждый приступал к своим делам: он управлял громадой эскадры, а я писал свои заметки в блокноты.

Когда наступили чёрные для России дни, распался Советский Союз, стали разрушаться его экономические и военные структуры, Средиземноморская эскадра исчезла, а множество кораблей, составлявших гордость советского флота, были пущены под автоген, разрезаны и проданы по дешёвке в виде металлолома. Адмирал Селиванов, находясь на командных постах, как мог, сопротивлялся этому жуткому разорению, сберегая российский флот от окончательного исчезновения.

Сегодня у России вновь появились новые корабли, вновь заработали верфи. Средиземноморская эскадра вновь собирается. Теперь у этой эскадры есть база в сирийском Тартусе, у неё есть сверхмощное оружие.

Адмирал Валентин Егорович Селиванов, уже находясь в запасе, даёт рекомендации новому поколению командиров, как управлять этой разношёрстной, состоящей из множества кораблей эскадрой, как обеспечить её боеспособность, как сберечь самое драгоценное, что есть на кораблях, — волю людей к сопротивлению, к борьбе и к победе.

И вот сегодня, через столько лет, я вспоминаю ту далёкую звёздную средиземноморскую ночь, где мы стоим на ходовом мостике с командиром эскадры Валентином Егоровичем Селивановым, вдыхаем прохладный солёный воздух моря и смотрим, как далеко от нас американский вертолёт, совершающий ночные полёты, мерцая габаритными огнями, опускается на палубу американского корабля.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №37, 16 сентября 2020 года

Архитекторы лжи


В интернете появилось известие, что якобы радениями Союза архитекторов России собирается комиссия, совет мыслителей, чтобы обдумать, какая же судьба ждёт Мавзолей — по-видимому, после того, как из него вынесут тело Владимира Ильича Ленина.

Среди членов этой комиссии значится и моё грешное имя, хотя ко мне никто не обращался с предложением войти в эту комиссию, и сам факт публикации без моего ведома такого сообщения является возмутительным. Впрочем, мы уже давно привыкли к такой бесцеремонности, к фейкам и лжи.

Но если бы меня действительно спросили, и допустим, под ружьём привели в этот гипотетический совет, где, приставив к виску дуло, потребовали ответить, как я предлагаю использовать Мавзолей, я бы сказал, что рядом с телом Владимира Ильича Ленина я бы положил тело Иосифа Виссарионовича Сталина, как это и было, когда тело Сталина перенесли в Мавзолей сразу после похорон в Доме Союзов, где он лежал, утопая в цветах, и весь советский народ двигался мимо него, рыдая, причитая, от горя рвал на себе волосы.

Но, поскольку это невозможно, и невозможно моё в этом участие, то я заранее отвергаю всю эту мерзость, прекрасно понимая, что такого рода сообщения являются, если угодно, некими активными мероприятиями. Они возникают постоянно: либо в момент приближения революционной даты 7 ноября, либо перед выборами, когда власть боится усиления на выборах коммунистов. И в общество, как вот и на сей раз, вбрасываются такого рода фантомы, они будоражат общество, делят его, отвлекают от насущных, во многом трагических проблем сегодняшней России, заставляют заниматься этой политической схоластикой.

Более того, среди вопросов, которые посыпались ко мне со стороны СМИ, звучит и такой: а не стоит ли вообще снести Мавзолей, потому что Мавзолей является символом ленинизма и символом красной эры. На этот вопрос я отвечаю: наверное, стоит снести Мавзолей, но только если одновременно с ним снести и Храм Василия Блаженного, и обязательно снести Кремль с кабинетом президента, и конечно, резиденции и квартиры тех, кто задаёт мне такие вопросы. А можно для того, чтобы окончательно избавиться от наследия ленинизма и советизма, взорвать ещё оставшиеся электростанции, погасить все существующие доменные печи и до конца добить созданную во времена Советов систему здравоохранения, которая и так на ладан дышит.

Разговоры о выносе Ленина из Мавзолея, о разрушении Мавзолея, по существу, являются типичными разговорами, нацеленными на переписывание истории. С одной стороны, власть ратует за то, чтобы наша история не была переписана, даже вводится уголовная статья, которая должна карать переписчиков, исказителей нашей истории. Но разве драпировка Мавзолея во время Парадов не является переписыванием истории? Разве такими были парады Победы в советское время, начиная с Парада, когда к подножию которого бросали штандарты разгромленных фашистских дивизий? Тот парад явился мистическим и лёг в основание всего нашего государства и всей нашей русской цивилизации. Теперь же этот символ — эти парады, мысль об этих парадах так бессмысленно, безжалостно и глупо искажается. И я только пожимаю плечами, когда при этом говорят, что историю нужно блюсти, почитать, и не дай Бог её переписывать.

Сегодняшняя инсинуация, связанная с трансформацией Мавзолея, даже не вызывает во мне отвращения, как вызывали отвращение многие предшествующие инсинуации такого рода. Просто я вижу отсутствие у власти реальной креативной стратегии. Ведь чтобы занять людей, чтобы нашим людям, измученным последними событиями – коронавирусом, падением экономики, угрозой новых войн, драмой Белоруссии, изнурительным хождением жителей Хабаровска, — вместо того, чтобы дать народу какую-то мощную, авангардную, пусть даже утопичную концепцию, вместо этого печальная, беспомощная, отучившаяся управлять, разучившаяся понимать народ власть вбрасывает в общество подобного рода смешные и жалкие паллиативы.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №37, 16 сентября 2020 года

Альберту Лиханову — 85!


Дорогой наш Альберт Анатольевич!

Какая же у тебя долгая, прекрасная и насыщенная жизнь! Сколько ты перечувствовал, перевидел, сделал добрых дел, заметных и незаметных. Ты провёл свою жизнь в великих трудах, на поприще государственном, общественном, литературном. Ты не сдавался тогда, когда многие мои и твои ровесники растоптали великое знамя, которое им вручила советская Родина. Ты остался верен, твёрд, морально чист. Ты посвятил свою жизнь Детскому фонду, детям, отдавая им всю свою нежность, всю свою любовь и религиозную веру. А они, дети, облагораживали тебя, делали тебя светлым и родным всем нам. Мне не забыть тебя молодого, сидящего в кабинете журнала "Смена", направлявшего меня в увлекательные командировки то в Армению, где в Бюракане я наблюдал звёзды, то на Северный Урал, где в лютых морозах начались разработки знаменитого уральского железа, то на Мангышлак, в Форт‑Шевченко — город будущего, где сбывалась мечта множества поколений советских людей.

Я сердечно благодарен тебе за тот драгоценный опыт. Твоя работа, твои свершения в литературе, твои изысканные отношения к человеку, к природе, к мучительным драматическим коллизиям, которые охватывают наш народ, делают тебя большим писателем. И я — в числе твоих поклонников. Ты — мудрец, делись своей мудростью с нами, грешными, и знай, что мы тебя ценим и любим.
berlin

Александр Проханов // «Завтра», №37, 16 сентября 2020 года

Оплавленный янтарь

стихи ушедшему другу


Милый мой, свиданье было долгим.
Ни друзей вокруг и ни врагов.
Белый пароход плывёт по Волге,
А у Волги нету берегов.

Как светлы, как кратки были ночки.
Как свистел за речкой соловей.
Посажу лазоревый цветочек
На могилу любушки моей.

Как цвело и пламенело лето,
Как сверкала моря бирюза.
Мне осина круглые монеты
Осенью положит на глаза.

Век мой вскрикнул, вспыхнул и умчался,
И растаял где-то вдалеке.
Я в саду сиреневом качался
В клетчатом дырявом гамаке.

Я в снегопад упал без одеяний.
Твоя рука в забытом серебре.
Брусничный лист божественных деяний
Красней, чем зори в чёрном ноябре.

Твоих лугов заплаканные лица
И стон слепых гармоник на селе,
Где вянет голубая медуница,
У сойки цвет лазури на крыле.

Я вижу сон. В часах опали стрелки.
Прошли на колокольню звонари.
Но звука нет. Две розовые белки
Осенних звёзд качают фонари.

Я вышел на крыльцо бездонной ночью.
Ведро воды с упавшею звездой.
Ты мне открой, о, милосердный Отче,
Зачем снега запахли резедой?

И грянул бой, священный, рукопашный
Цветущих трав и птичьих голосов.
Так опадают осенью вчерашней
Цветные листья с голубых лесов.

На белизне заснеженных страниц
Где замерзает след стеклянный лисий,
У снегирей и золотых синиц
Расцвёл зари малиновый трилистник.

Collapse )
berlin

Александр Проханов (комментарий) // радио «Комсомольская правда», 14 сентября 2020 года

аудио (.mp3)

Александр Проханов — архитекторам: Руки прочь от Мавзолея! И надо вернуть и положить рядом с Лениным — Сталина!

Великий писатель-буревестник в интервью обозревателю KP.RU Александру Гамову по-своему отреагировал на инициативу зодчих.

Союз архитекторов России предложил в ноябре подвести итоги конкурса на лучшую идею эксплуатации Мавзолея на Красной площади, где покоится тело Владимира Ульянова (Ленина). Обозреватель kp.ru Александр Гамов побеседовал на эту тему с писателем Александром Прохановым.



— ...Саш, ты по поводу всех этих мавзолеев, что ли?

— Да. Вот что нам делать с Мавзолеем Ленина, Александр Андреевич?

— Ну, надо сносить его вместе... (далее Проханов — видимо, в сердцах — перечисляет ещё ряд объектов. — А. Г.) Ну, надоели они там все, понимаешь… Снести надо, бульдозером. А тебя ко мне перевести.

— Ну, ясно. А если серьезно?

— А если серьезно, ко мне никто не обращался (по поводу Мавзолея.) Это инсинуация, это обычный трюк, перед выборами пытаются раззадорить людей против коммунистической идеи. Ну, просто сейчас (после подведения итогов выборов. — А. Г.)! забудут об этом. Не волнуйся так…Мы еще сходим с тобой в Мавзолей.

— Обязательно!

— У меня какое предложение? Вот сейчас там Ленин лежит, надо перенести туда и тело Сталина, обратно вернуть. И это будет полнота наших национальных чувств к Родине, к вождям и к истории.

— Александр Андреевич! То есть, Иосифа Виссарионовича, которого Хрущев закопал у Кремлевской стены, снова выкопать и туда принести?

— Да, ты же знаешь, что он там не в землю закопан, там лежит такой саркофаг тоже, наполненный фреоном, он там охлажден целиком, постоянно там за ним следят. Поэтому он может быть перенесен, и рядом они будут лежать. Это будет значить — восстановление исторической правды. А то — ишь, ты, — разошлись! Переписывают историю! То Мавзолей они сносят, то драпируют его материей какой-то. А мы ж с тобой за правду историческую, правда?

— Да я, конечно, за вас и за правду историческую… А когда его переносить надо, как вы считаете?

— Я бы это сделал в день его смерти, вот тогда, когда он лежал в Колонном зале Доме Союзов в огромном океане цветов и народ, рыдая, шел туда. Я думаю, что можно устроить вот такое же шествие огромное... И рядом с саркофагом и мы с тобой пойдем, и вернем Иосифа Виссарионовича на то место, которого он заслуживает.

— Дату какую вы хотели бы определить?

— Мне кажется, что это надо сделать где-то 5-6 марта следующего года.

— Я понял.

— Ну, ладно, Саш, — я летучку провожу у себя в редакции.

— А у вас летучка чему посвящена сейчас будет?

— Она посвящена текущему номеру, мы разбираем идею космоса, идею яда «Новичка», идею встречи Лукашенко с Путиным, а так же состояния здоровья Михаила Ефремова.

— А о Мавзолее ни строчки в вашей газете не будет?

— Ну, это же особая тема, мы ждем развития этой ситуации.

— Я понял. Спасибо огромное. Привет любимой газете.